Это читалось в каждом движении, в каждом взгляде жреца, в каждом угодливом наклоне головы — «дайте нам денег».

Коста видел, делал вид, что не понимает, но — пользовался. Все храмы Великого связаны между собой и идея отправить весточку Лису — узнать как он там, пришла ночью, когда одиночество чувствуется особенно глубоко. Когда весь дом уснул, и остался он — и звезды, и никого вокруг, Коста вспомнил о том, кто был рядом, когда он спал под мостом, ел сухие ворованные лепешки, и ещё не был Фу.

За три декады в поместье и выезды в город Коста в полной мере оценил, какой властью обладает штандарт Фу. Герб, за которым никто не видит его самого. Знак, который делает его ничтожным. Никого не интересовал он сам — Коста, всех интересовали кольцо и печать. И принадлежность к роду Фу. Даже слуг. Даже тех, с кем он делил кровь. Коста ни на миг не обманывался о причинах — он стал «своим», только потому что камень в подземельях сделал его «своим», будь это не так — он сам не значил бы ничего.

Так было для всех под этим небом, кроме — Лиса. Тот, кто делил одну лепешку пополам, одну помойку и одну дырявую лодку в шторм, не спрашивая, какой он крови.

Сейчас Великий благоволит к нему — его мир изменился, и, если он сможет помочь Лису — он сделает это. Нужно только дождаться ответа на письмо, и там — решить, как.

— Время, — бородатый нянь шагнул внутрь храма, поторапливая.

Коста ещё раз кивнул жрецу — «договоренность в силе, за ответом я приду сам» — и служитель склонил голову в ответ, прощаясь, и передал ему сложенный вчетверо пергамент — набросок надписи для храмовой доски со всеми положенными штрихами.

* * *

— Тринадцать мгновений, тринадцать, а не десять, — Наставница недовольно смотрела на то, как край улицы заносят пески, и схлопнула плетения времени прямо перед его носом. — Столько потраченных мгновений зря, когда поезда в Да-ари через декаду, и нужно каждый свободный миг учиться!

Коста кивнул.

— Что это? — Наставница дернула из рук пергамент раньше, чем он успел возразить. — Надпись? — Она обернулась на храм. — Для чего?

— Рисовать новую доску, — кратко ответил Коста.

— Для этого? — Эло гневно взмахнула в сторону врат. — Чтобы потом весь предел говорил, что господин Фу рисует доски для храмов? Чтобы стать посмешищем всего Эль-Элифа? О-о-о… недопустимо…

«То, что было допустимо для младшего писаря, совершенно недопустимо для господина Фу. Неприемлемо» — это фраза звучала от Наставницы так часто за эти декады, что он выучил наизусть все оттенки интонации, с которыми она может быть сказана.