Матери Виталия Павловича.

Кухню, ванную и прихожую оставили на завтра — не было сил. Галка спряталась на черном голом балконе, закурила. Улица под ней была черной и зимней, солнце забрало весну с собой, оставило сырой ветер, морозец и тишину. Галка тормошила себя внутри, кричала: «Аня-я-я-я!», но Аня уже не отзывалась. Аня умерла, ушла ее душа, рассеялась внутри Галки.

И пустоту эту тут же заполнило матерью.

Галка никак не могла отгоревать. Маша присылала ей статьи про проживание горя, и Галка понимала, что до принятия ей еще далеко. Депрессия ее вовсе не была похожа на депрессию: да, порой Галка ревела из-за какой-нибудь глупости, но уже не лежала колодой на диване, уже могла спокойно посмотреть на любимое ее полотенце, уже строила планы, как бы добраться до кладбища и посидеть на сырой земле рядом с мамой. Не было того черного отчаяния, что пришло с болезнью и Михаилом Федоровичем, что едва не растоптало Галку. Галка жила, Галка не собиралась умирать от горя, но все еще не могла маму отпустить.

Нужно было время. И время, в отличие от Анны Ильиничны, от Галкиной матери и Даниного отца, от Анюты, от тысяч и тысяч новых клиентов, к которым волонтеры приедут пить «душеводицу» и расчищать квартиры, это время у Галки было.

Дана пришла на ее зов — с голыми пятками, но в куртке Виталия Павловича. Взяла сигарету, оперлась локтями на перила рядом с Галкой.

— Пусто, — сказала только.

— Ага, — Галка положила голову на руки.

Волосы, отросшие у Даны, делали ее другой, совсем взрослой. Заострилось лицо, губы плотно сжимались, в голосе появилась хрипотца. Она устроилась менеджером в магазин бытовой техники, по ночам писала рефераты. Кажется, и у нее налаживалось.

— Я сейчас маму видела, — шепотом сказала Галка.

— Где? — Дана не удивилась, только выдохнула дым из легких.

— Да тут, под балконом. И пуховик такой же, и походка, только волосы короткие, бело-желтые. Думала крикнуть, но поняла, что испугаю человека просто так. Проводила взглядом и все. Теперь жалею.

— А вдруг бы мама ответила?

— Да. Вдруг это все-таки была она.

Из-за домов высоко в небо тянулся светлый жирный дым от заводских труб. Двор стоял пустым и мертвым, как квартира, как и сами Дана с Галкой, какими они были всего пару месяцев назад. Шелестели где-то шины, плюхали подмерзшей водой, и снова становилось тихо. Внизу Палыч, пыхтя и отфыркиваясь, таскал вещи на мусорку.

— А я папу не вижу, — вздохнула Дана и, оглянувшись на залитую рыжим светом комнату, достала из кармана две шоколадных конфеты, украдкой предложила Галке. Та отказалась. — Ни во сне не приходит, ни в прохожих не замечаю. Обиделся. Наверное.