Галка ненавидела такие квартиры: захламленные, заваленные сломанной или расшатанной мебелью, никому не нужным желтым тюлем, смотанным в тюки и перевязанным бечевкой (выбросить-то жалко); с подшивками эротических газет или народными рецептами в брошюрах на тонкой дешевой бумаге, в секретерах и мебельных стенках, где из каждого шкафа потоком низвергалось все, что годами, десятилетиями напихивалось и утрамбовывалось, копилось, хранилось… Тут не было грязи, присущей квартирам стариков, когда под подушкой находились очистки от колбасных кругляшей, а пятна разлитого у плиты кефира подергивались зеленой корочкой плесени, нет. Здесь просто было все, что удалось нажить одному человеку, неизвестно зачем оставленное, сложенное друг на друга, наваленное впопыхах. Потом разберется, главное, что лежит.

Палыч пощелкал ручками старенького красно-белого радиоприемника в пластиковом корпусе, Кристина достала из хрустального блюдца связку перепутанных, связавшихся узлами янтарных бус, Маша откопала среди журналов и бумаг черно-белые фотографии с измахраченными краями, Дана нашла сальные, стоптанные тапки.

Квартира давила. В ней не было воздуха, не было света — ранняя весна не пробивалась, и хоть за окнами ветви деревьев ощетинивались голыми, колючими, безлиственными, тут уже стоял предвечерний полумрак, и пришлось зажигать пыльную люстру. Тусклые желтые лампочки не сильно помогли разогнать тени по углам — потому что углы были завалены одеждой, свернутыми коврами, журнальными вырезками в рамках, ящиками из-под рассады, мешками с землей (землю-то зачем хранить?!), пустыми банками из-под кофе, коробками из-под чая, майонезными баночками и…

У Галки зарябило в глазах. Ей хотелось уйти, выйти покурить в подъезд, там пахнет кошачьей шерстью и лужицами грязной воды с их ботинок, но там проще, там нет такого столпотворения вещей, где каждая кричит: посмотри на меня! Я, я особенная, меня с восьмидесятых хранили в этом углу, я здесь прожила больше, чем обои или деревянный скрипучий пол, так отдай мне дань уважения, хотя бы пять, хоть три секунды не отводи взгляда…

Вещи шептали, зазывали, как продавцы мяса на рынке. Галка замечала, что этот хламовник действует на всех гнетуще: примолкли, разглядывая светлые пятна на стенах вместо картин, пустые трехлитровые банки с глянцевыми боками, брошенную вышивку, пучеглазую птица с ярко-синим хвостом…

— Мечник Аню… Анна Вадимовна, двадцать один год.

— Да не поверю, — Кристина открыла дверцу бара в деревянной стенке, и на ладонь ей выпрыгнула пустая коробка из-под полароида. — Она еще не родилась, когда тут начали собирать эти… «сокровища».