Губы ее исказило гримасой. Галка поняла, что не одна чувствует на себе тяжелый взгляд мертвой квартиры. Притихла и Маша, зарылась взглядом в одну из самых небольших и миролюбивых на вид куч.

— Правильно говоришь, — вздохнул Палыч и почесал шею, — это квартира ее бабушки и деда. Вернее, даже бабушки — когда она родилась, деда уже не стало, она и не знала его никогда.

— Значит, это бабушка как муравей сюда столько натащила?

— Она. Единственное, что в ней было… ну, не плохого даже, так — неприятного. Ничего не могла на помойку вынести, особенно того, что ей напоминало… Ладно, мы про Анну Вадимовну тут. Двадцать один год, сердечный приступ.

— Еще маловероятней, — влезла Галка, только бы не вслушиваться в глухой утробный шепот. — Какие проблемы с сердцем в двадцать лет?

— Врожденные, недообследованные. А она спортом увлеклась, бегать стала, думала, что толстая. В обморок несколько раз свалилась, мать ее отговаривала, просила к терапевту сходить, а ей что — двадцать лет, в больнице последний раз на медкомиссии в институт была… Упала на очередной тренировке, пять утра, ни света, ни людей — нашли уже замерзшую. Такая мелкая еще…

Вздох Палыча эхом прокатился по заполоненной вещами квартире, будто каждое замызганное полотенчико, пустая стеклянная бутылка с высохшим ободком воды, будто и старый школьный глобус без половинки, и сушеные ветки вербы подхватили его вздох и передали дальше по цепочке. Галка молчала. Молчали остальные.

Слишком уж хорошо Палыч знал эту девушку — с чего бы вдруг? Какой ему интерес расспрашивать про ее бабушку, про замороженный стадион в утренней черноте и сгорбленное тельце, внутри которого оборвалось разом, перестало стучать, замкнуло будто?.. Галке представилось, как Палыч бегал в эту захламленную квартиру после работы, оставив волонтером вычищать очередную грязную конуру, оставив дома жену (наверняка такую же полную и мелкую, как и сам Палыч), забыв про внуков… Стало кисло-горько во рту, будто она раскусила лимонную скользкую косточку. Захотелось начисто вымыть руки хозяйственным мылом и уехать в пустую большую квартиру, где все меньше оставалось материнских запахов и все больше исчезали следы ее болезни.

— Давайте, — Палыч охрип, опасаясь смотреть им в глаза. Все-таки не зря он позвал их после выставки именно в эту квартиру, не зря…

Никто не решился ему перечить. Галка замечала взгляды, что буравили Палыча насквозь: сочувственный Машин, она то и дело тянулась к нему рукой, будто хотела потрепать по плечу, но то и дело отдергивала пальцы; такой же подозревающий Кристинин, и Данин, полный слез. Галка так и не набралась смелости заговорить с ней об отце — может, Дана и не хотела таких разговоров, но Галка даже не попробовала, и ощущала себя предательницей. Вычищенный из головы Михаил Федорович после того краткого, горячечного разговора с дочерью почти не появлялся — порой Людоедик заходила к Галке в кафе и перебрасывалась с ней парой фраз, глядя побито, жалобно, порой они вдвоем выбирались на городскую площадь и кругами ходили вокруг ледяного катка, пересказывая ненужные друг другу новости далеких родственников. Людоедик отчаянно скучала по отцу, а Галка, тоскующая по матери, не могла отказать ей в просьбе.