— Племянница моя, — сказал под их испытующими взглядами, — Анюта. Царствие небесное…

— Спасибо, Виталий Павлович, — сказала Галка первее всех, ощущая перед ним что-то вроде вины. — Никому не отдали, даже себе не забрали. А нам…

— А кому еще? — он кривовато улыбнулся, но чуть посветлел лицом. — Вы хоть и язвы все, кроме Маши, но все равно родные уже. Почти семья. Одну часть семьи я потерял, сестра места себе не находит, бьется, ничем ей… А у вас праздник, событие такое. Может, и мою Анюту нарисуете.

— Нарисуем, — хрипло пообещала Кристина. В руке у нее был зажат телефон, и ярко, бело-торжественно горела на экране блокировки фотография ее Шмеля.

— А теперь убираться, — невесело, будто через силу рассмеялся Палыч, и все застонали. Торжественность, трепетность момента нарушилась, осталась заваленная грудами хлама старушечья квартира, пыль, сухая грязь, мусор. Анюта, переехав к бабушке, расчистила себе угол в единственной комнате и обитала там, натаптывая тропинки между горами и башнями, шаткими, но все же устойчивыми. Ей казалось грубым вот так избавляться от всего, что бабушка накопила.

Зато теперь эта задача легла на волонтеров. И Виталия Павловича, который скинул куртку, закатал рукава и взялся за самую тяжелую и неприятную работу. В мучные мешки он собирал пахучее и подгнившее, выгребал холодильник, клеклое мыло из ванной, размокшее от капающего, свернутого на бок крана, сидел над фотографиями, как ребенок над новогодними подарками. Девочки косились на него, как на неведомую зверушку — да, Анюта была родственницей Палыча, но все же так странно было видеть его с сероватым от пыли лицом, со вспучившимися на руках венами, с влажными от пота волосами, торчащими из-за ушей…

Еще странней было пытаться подковырнуть что-то в самой Анюте — она была на удивление стерильным человеком: ни мечты, ни занятия. Учиться, приезжать к родителям и помогать им по дому, мечтать о поцелуе — все девчонки рассказывали о своих похождениях, а Анюте не хотелось врать. Она мыслила стандартами, свободное время убивала в телефоне, даже еды у нее любимой не было: набирала быстрорастворимую лапшу, рыбные консервы и недорогой сыр, изредка взвешивала в супермаркете кулек яблок или апельсинов. И квартира, переполненная, раздувшаяся от бабушкиной памяти, ничего не оставила в себе от Анюты, кроме учебников, пары свитеров и джинсов с начесом.

Кристина, которая, по-видимому, чувствовала свою ответственность перед Палычем, переворошила весь угол, занятый Анютой — ничего. Ни бижутерии, ни записок, ни любимых теплых носков. Бабушкин пододеяльник, продавленная кровать, тюбик полупустой туши, подарки от родителей. Пу-сто-та.