Сын Алтимара с Птичьей Скалы смотрел на Жриц и на уплывавшие корабли. Изгнанник знал, что ему конец. Он думал о маленьких наследниках Ланда, которые бегали за ним хвостиком и не верили, что морской дьявол — лишь чудовище, негодяй и предатель. Теперь поверят. Думал Теор и о девушке из Нового Замка, делившей с ним ложе, вспомнил, что даже не простился с ней перед походом. Любила она его или боялась — он не знал, еще недавно ему было все равно. Много женщин прошло через руки бродяги, наемника, разбойника — иные легли с ним против свой воли, ни одна о нем не заплачет. Вся жизнь его соткана из обид и ошибок. Столько лет искал мести — и вот, Острова лежали в руинах, и слишком поздно было об этом жалеть. Он стал проклятьем для Островов и для Ланда, и тысячи людей по обе стороны Моря желали ему смерти. Вонзить бы в сердце Акулий Зуб и покончить с этим — как разочарованы будут сотни мстителей, мечтающих убить Теора своими руками. Не для этого ли удара он хранил Зуб столько лет? Он вынул кинжал, повертел в руках, рассматривая хищные символы на рукояти. Ни одного шрама не было на теле Теора, он привык в глазах врагов и соратников видеть суеверный ужас: «Неуязвим!». Может, и вправду кинжал сломается об его плоть? А может, он сам и есть тот единственный противник, которому по силам сразить лучшего из лучших? От удара Теора удерживала лишь одна мысль, последняя искорка ненависти — Наэв! О детях Наэва, о том, как всерьез собирался задушить младенца, вспоминать было настолько стыдно, что Теор не вспоминал. Но человек, сломавший его жизнь, не должен остаться безнаказанным. Сын Тины мог бы укрыться в лесу, как-нибудь переждать зиму, держась подальше от островитян, а весной раздобыть лодку и бежать в Меркат. Мог бы… Он не думал о спасении — лишь о том, что Наэв должен умереть первым.