Теор попробовал засмеяться, но было слишком больно:

— Ну давай, задуши меня! Бывший брат, связанный, я, может быть, тебе по силам!

— Ты не тронул моих детей — только поэтому до суда доживешь. Но ты им угрожал. После суда я увижу, как ты сдохнешь!

— Не боишься, что расскажу напоследок правду о Рогатой Бухте? О том, как ты, ты первый, не сумел одолеть меня мечом — пришлось ложью.

Темные глаза Наэва темней омутов и туч.

— Все давно знают. Той же осенью я во всем признался на Большом Совете. А Главарю Милитару еще в Рогатой Бухте рассказал.

— Что…?

На лице Наэва, обычно непроницаемом, ярая, отчаянная ненависть, он встряхивает Теора, едва головой об землю не бьет:

— Будь ты проклят, никто тебя не изгонял! В тот день — ты мог просто вернуться! Я бы сам у тебя прощения просил уже к вечеру!

Теор хохочет, захлебываясь смехом, не в силах остановиться:

— Какой же ты трус! Подлость — и та наполовину!

И Наэв захлебывается, задыхается:

— Я просил тебя уйти по-хорошему! Ты не знаешь — я чуть не подстрелил тебя из лука!

— Так почему же не подстрелил? Рука дрогнула? А зачем марать руки самому, если в Ланде это охотно за тебя сделает каждый встречный? Так ведь ты думал? Позволь угадать: ты приполз на коленях к Совету и тебя простили. Сам признался, раскаялся. Можно спокойно жить на Островах, среди братьев, равным, одним из всех — и это называлось справедливо! И Ана не плюнула тебе в лицо?

— Нет!!!

— Конечно, нет! Дура влюбленная, как все женщины! Верно же регинцы о них судят! А думал ты когда-нибудь, что лучше уж было убить меня, чем изгонять?

Наэв отчаянно старается ответить спокойно: