– Даже если все это было ненастоящим, мисс Бэнбери все равно была здесь, – говорю я. – Наверняка здесь что-то осталось от нее.

Манон кивает и отодвигает засов на двери сарая. Внутри – давно заброшенные инструменты, ржавая лопата и заплесневелый мешок с компостом. Пахнет землей, сыростью и латексом садовых перчаток. Пахнет так, как пахнут все сараи.

Я включаю на телефоне фонарик, чтобы осмотреться, и вижу единственную знакомую вещь. Полосатые шезлонги в задней части сарая, покрытые плесенью.

– Вот, – показываю я. – Мы сидели на них. Они были здесь раньше.

Манон подозрительно рассматривает шезлонги, подсвечивая телефоном.

– Ты ничего не перепутала? Это точно были они?

Мы осматриваем шезлонги поближе, переворачивая каждый и сканируя его своими телефонами, будто ультрафиолетом.

– Ага! – восклицает Манон, замечая длинный золотистый волос. – Это ее?

Она подносит волос к свету.

– Да, – отвечаю я.

– Один волос. Не так уж и хорошо, – говорит она. – У тебя есть нож?

– Нет.

– Ключи?

Я протягиваю ей ключи от дома, и она вспарывает им ткань, отрезая как можно более аккуратные полоски. Вата из обивки падает на пол.

Пока она занята этим делом, где-то на заднем плане моего сознания возникают два серых пятнышка. Маленькие, похожие на жемчужины, словно пуговицы на рукавах дамского платья викторианской эпохи. И они приближаются. Быстро.

– Манон? – шепчу я.

Она тут же замирает – рефлексы у нее как у кошки.

– Qu’est-ce que c’est?[7]

– Думаю… там что-то…

– Где?