Именно как глыбу. Как камень. Камнем сожжённый ушёл на дно. И видимо погрузился в ил. Потому как этой же ночью нашлось немало ныряльщиков, желающих выловить тело. Или хотя бы отсечь себе кусочек, на память. Как амулет. Только останков этих никто так и не нашёл. Ни под мостом, ни ниже по течению.

Ну, пропало и пропало! Что ж теперь? Жизнь-то продолжается. Тем более война. Как-то всем было не до подобных отвлечённых обстоятельств. Продолжающееся течение событий полностью поглощало собой всех живущих, трудящихся, сражающихся. Своя рубашка завсегда ближе к телу. А своя шкура теплее, роднее, уютнее. И не подпалена.

А однажды ночью, вместо ржавого, искривлённого креста на чёрной тумбе, настолько прокопчённой, что ливни так и не могли отмыть этой черноты, явилось пересекающим реку путникам чудо.

Ладная, лёгкая, хотя и сделанная из тяжелого, твёрдого камня, воздушная фигурка, стоящая на чёрном кубе тумбы, на самых пальчиках одной изящной ножки. Чуть поджав вторую ножку, раскинув руки, с парящими волосами и лентами подола, она, казалось, парила над рекой, чуть запрокинув голову и прикрыв глаза на легкоузнаваемом лице утончённой красоты.

– Матерь! – шептали люди, склоняя головы, некоторые преклоняя колени. – Матерь Драконов!

А позже, сплёвывая, украдкой, когда никто не видит:

– Убийца! Ведьма!

Хотя некоторые, явно неизжитые злопыхатели утверждали, что люди оговаривались и вместо Матери Драконов именовали статую Матерью Смерти! Что вообще уже ни в какие ворота!

Но с годами и первое, и второе становилось всё реже. Спадал накал и восхищения, и ненависти. Людям как-то не хотелось поминать произошедшее, ещё меньше им хотелось рассказывать об этом. Почему-то людям было не то чтобы совестно (для этого совесть надо иметь), а стало как-то неприятно об этом вспоминать.

И, казалось бы, что такого? Каждый день вокруг происходили и более безумные, более массовые и более жестокие события. Люди и до, и после сжигались живьём. С них сдирали шкуры заживо, сотнями распинали на перекладинах вдоль дорог, сотнями приносили в жертвы. Мир жесток. И населён людьми с ожесточёнными, до кремниевой жёсткости, сердцами. Но вот этот конкретный случай людям был неприятен для поминания. И никто не пытался рефлексировать по поводу причин этой неприязни. Не вспоминали и всё! Так легче. Так проще.

Потому события эти быстро выветрились из памяти людской.

А вот восхищение ладной фигуркой, парящей в восходящих от реки воздушных потоках, сверкающая в лучах Светила чудесным, гладким, как стекло, и прочным, как сталь, покрытием осталось. Только самой статуей, без контекстов. Красиво же!