— Угу….

— Хотя он так тщательно все изучил?

— Угу…

— Но… почему же?

— Мм…

Кажется, доктор Масаки начал засыпать с улыбкой на лице. Я недоуменно впился в него взглядом.

— Но… Разве это не странно, профессор? Так тщательно изучить все обстоятельства и ни словом не обмолвиться о преступнике?! Это как сделать статую Будды и забыть вложить в нее душу… Не правда ли, профессор?

Доктор Масаки молчал.

— Ну же, профессор! Даже если это замышлялось как дурная шутка, разве бывают преступления более жестокие и коварные? Если бы Итиро Курэ не сошел с ума, то ничего бы и не случилось, а уж если сошел, то шито-крыто. В том же случае, если преступника изобличат, он с легкостью сумеет защититься, и не только по закону, но даже по совести. Вряд ли возможна более жесткая, более суровая шутка, чем эта!

— Мм…

— И разве не подозрительно, что Вакабаяси передал вам расследование, в котором ни слова не говорится о самом важном?

— Мм… Подозрительно, да…

— И чтобы узнать правду об этом деле, кто-то из нас — либо я, либо Итиро Курэ — должен прийти в себя и указать на преступника, пока вы с доктором Вакабаяси тратите свое время…

— Нет! — отрезал доктор Масаки, будто отказал нищему. Кажется, он засыпал…

Я сглотнул слюну и продолжил:

— Но зачем тогда показывать свиток Итиро Курэ?

— Мм…

— От доброты душевной… или это злая шутка… или ревность… или проклятие… и все же, все же…

Не в состоянии сделать вдох, я остановился, меня словно что-то душило. Я пристально смотрел на доктора Масаки, грудь моя вздымалась волнами. Улыбка на его лице куда-то пропала, веки широко распахнулись, и черные глаза остановились на мне. Он слегка побледнел. Затем доктор Масаки уставился на входную дверь, повернулся, мельком глянул на меня и вытянулся в кресле.

Взгляд его черных глаз утратил присущую профессору остроту и, напротив, приобрел невыразимо мягкий оттенок. В нем не осталось ни нахальства, ни дерзости. Вместо них появились достоинство и благородство, даже какая-то грусть. Мое дыхание потихоньку успокоилось, и я невольно потупился.