— Идиот! — эхом отозвался доктор Масаки.

Черные, впалые глаза его остановились на мне. О, какова была сила этого взгляда! В нем сквозило торжество неумолимого бога, взирающего свысока на грешника… Жестокость злого, дикого зверя… Я не мог этого вынести и, охваченный ужасом, содрогнулся. Попятившись, я медленно опустился на стул. Как же притягивал меня взгляд этих страшных глаз!..

— Идиот…

Мочки моих ушей полыхали. Я опустил голову.

— Как же можно быть таким тугодумом?!

Эти слова нависли надо мной неприступными скалами. Одиночество и беспомощность, звучавшие прежде в его голосе, куда-то подевались, и теперь в нем слышались почти отеческие достоинство и сострадание.

Душу мою переполнили противоречивые чувства, и я продолжал наблюдать за доктором Масаки. Сцепив на столе жилистые руки, он чеканил слова:

— Нетрудно догадаться, что, кроме меня, на этот жуткий эксперимент способен лишь один человек. Но запросто высказывать эту гипотезу вслух — верх легкомыслия! Да ведь к тому же я сам уже признался…

— Что?!

Я в удивлении поднял голову и увидел, как доктор Масаки, закусив губу, положил правую руку на документы из голубого узелка. Я не понимал, в чем дело, но, кажется, он собирался сказать что-то важное. Скованный напряжением, я снова опустил взгляд.

— Признание зафиксировано здесь, в этих документах. Он сам описал следы совершенного им преступления и сам составил на себя рапорт.

По моей спине пробежал жуткий холодок.

— Ты еще не знаком ни с психологией признания, ни с психологией сокрытия преступления, так что послушай… По мере развития человеческой мудрости… или же по мере того, как общественный строй будет делаться все сложнее и тоньше, такая психология станет совершенно обыденной. Понимаешь?

Я молчал.

— Я объясню тебе, насколько ужасающие вещи таятся в этих документах! Объясню, как глубоки, таинственны и дьявольски обворожительны заключенные в них силы сокрытия преступления и самопризнания! Эти силы и вынуждают меня признать собственную вину…

Все мои мышцы застыли в крайнем напряжении. Словно зачарованный зеленым сукном, покрывающим столешницу, я не мог пошевелиться. Доктор Масаки откашлялся.

— Предположим, некто совершает преступление. И неважно, как ему удается избежать правосудия, содеянное запечатлевается в зеркале его памяти, и он никак не может стереть образ себя-преступника из этого зеркала. И данный эффект абсолютно неизбежен, ведь память есть у каждого… Этот факт настолько банален, что даже не заслуживает упоминания. Однако все не так уж просто… Рядом с образом себя-преступника в зеркале памяти постоянно маячат тень великого детектива, который грозит распутать тайну за пять минут, и тень неприкаянного сообщника. В этом заключается абсолютный изъян любого преступления, и он не оставляет убийцу вплоть до последнего вздоха.