И запрещенный.

Да и не простой, если даже в той книге о нем говорилось весьма расплывчато. Мол, взять болезнь да отдать кому, и пока болезнь будет того, кого ей отдали, доедать, то человек, с которого эту болезнь переводят, будет жить.

— Кровью она платила своей. И жизнью… и откупила твою матушку. Откупала. Сколько получалось.

Только те, кого Наина заменою назначила, умирали. И болезнь возвращалась. Вот тебе и ведьма-хранительница. И снова тошно. С другой стороны, выходит, и вправду дочку свою Наина любила, если пошла на такое.

— Надо же, Ласточкина, а ты и вправду думать умеешь… главное не то. Место это отказало Наине в силе. Мыслю, не сразу. Сперва Наина, может, и не заметила ничего. В Упыревке, сама видишь, все тихо и степенно, и никому-то по сути ведьма, особенно со скверным норовом, и не нужна.

Силы уходили.

По капле.

Просачивались в трещины души. И соглашусь, скорее всего, поначалу Наина не замечала. Это как с усталостью телесной. Перенапряглась. Переутомилась. Да и… верно, тихо тут, спокойно.

Как понять, что сил убыло, если не тратить их?

Потом уже, верно, сообразила… когда? Не тогда ли, когда пыталась дочь Розалии спасти?

— И книга открываться открывалась, но не на каждой странице, да и то неохотно. Она ж родовая, на силу завязана, — пояснил Афанасьев.

Зато теперь понятно, почему Наина не помогла Марике, не провела обряд.

Не сумела.

И почему не разглядела, что с рысем тем… и многое иное… и главное, слишком самолюбива оказалась, чтобы признаться. Ей же верили. Безоглядно, как верят человеку, с которым бок о бок жизнь провели. А чем оно обернулось?

Мальчишка ведь едва не умер.

И Марика ушла бы за ним. Зар… так и остался бы в зверином облике, постепенно дичая. И… сколько еще не сделано из того, что должно?

— Наина знала, что осталось уже недолго… ну и велела найти ведьму, книгу ей отдать. Мол, если примет, так тому и быть. А нет — другую найти. Или третью. Сказала, хоть всех перебрать… я с тебя начал. И вот, удачно вышло.

Удачней некуда.

И мне жаловаться грех.

— Просто… взял и вот так?