– Ты приказала Теням оставить меня в покое? А потом коснулась одной из них? – голос Кинна дрогнул.

Почувствовав его взгляд, я опустила глаза.

Я сделала так, потому что я тебя люблю.

Но сказать это здесь, рядом с тем местом, где погиб Хейрон, – всё равно что признаваться в любви у могилы.

И еще мне страшно. Потому что я не знаю, есть ли у Кинна ко мне какие-то чувства.

Да, он помогал мне и оберегал меня, но, вполне возможно, он делал это потому, что его гложет чувство вины, ведь он сам об этом сказал. Он считает, что из-за него моя жизнь пошла под откос.

И я произнесла:

– Если бы не я, ты бы уже давно был в Альвионе.

Он собирался что-то ответить, но тут неподалеку послышалось конское ржание. Кинн мгновенно вскочил и помог мне встать. Мы двинулись в сторону храма, чтобы спрятаться там, но затем одновременно замерли: ржание раздалось снова, теперь ближе, – но не со стороны дороги, а из леса.

Мы с Кинном переглянулись, и он заметил:

– Думаешь, кто-то решил прогуляться на коне по лесу?

Я недоуменно покачала головой, а потом меня осенило:

– Это, наверное, конь Хейрона! Ведь Хейрон нас как-то опередил. Наверно, он где-то оставил коня, чтобы не выдал его своим ржанием. А тот, видимо, сорвался с привязи.

На всякий случай мы спрятались за углом храма и подождали, пока черный, как беззвездная ночь, конь не вышел из леса. Вид у животного был понурый и недовольный: Хейрон беднягу не расседлал – возможно, на случай погони.

Осторожно ступая, мы приблизились к коню, который начал пощипывать сочную траву на опушке. Он повел ушами, едва глянул на нас и, фыркнув, вернулся к еде. На черной шерсти ничего заметно не было, но на сбруе тут и там виднелись капли крови.

Мы немного постояли рядом, а потом Кинн заговорил с конем миролюбивым тоном и, подойдя ближе, протянул руку. Тот поднял голову, потянул ноздрями запах и позволил погладить себя по холке. Продолжая говорить с конем, Кинн подошел к чересседельной сумке и, открыв ее, стал что-то доставать.

Когда он обернулся ко мне, в руках у него были хлеб, сыр, вяленое мясо и фляжка. При виде еды мой желудок заурчал, и я покраснела. Кинн отдал мне продукты, оставив себе фляжку:

– Пойду поищу какой-нибудь ручей. Заодно умоюсь. А ты пока поешь.

Немного утолив голод, я посмотрела на коня, продолжавшего мирно пастись на опушке, и мое сердце кольнуло. Знает ли он, что его хозяин погиб и больше никогда его не оседлает?