– Я…

Мараси смотрела ей в глаза, пока Армаль не потупила взгляд – на удостоверение констебля, – а потом не отвела его.

– Вы же понимаете, что я говорю правду? – сказала Мараси. – По крайней мере, подозреваете. Вы всегда чувствовали: что-то не так.

– У меня семья, – ответила Армаль. – Дети и любимый муж.

– Если Энтроун победит, им всю жизнь придется жить во мраке. Армаль, он собирается отнять ваших детей. Вы должны раздобыть какой-нибудь металл и бороться всеми силами.

– Металл найти, – фыркнула другая женщина. – И где нам его искать? Может, камни облизывать, надеясь, что в них есть крупица железа?

– Не знаю, верю я тебе или нет, – сказала Армаль. – Но я… не стану сражаться, даже если получу оружие. Я могу отвести тебя к жилищу Энтроуна. Но это все.

«Вот идиоты», – подумала Мараси, скрежеща зубами. Но сразу почувствовала себя глупо. Нельзя называть идиотами запуганных людей. Их заперли под землей и столько времени обманывали, ими помыкали.

Не нужно было их унижать. Пристыдившись, Мараси вдруг сообразила: эти люди и подобные им – вот причина, по которой она занималась тем, чем занималась. Поэтому стала констеблем. Спасать их – ее работа.

– Отведите меня к Энтроуну, – сказала она. – Я с ним справлюсь. – Она закинула рюкзак на плечо.

И застыла, услышав, как в нем что-то звякнуло.

58

На глазах у Уэйна Вакс поднял бутылки над головой и толкнул пробки с легкой помощью алломантии. Удобно, однако. Интересно, когда Бог сочинял алломантию, задумывался ли он, что из стрелков выйдут идеальные открыватели бутылок?

Вакс протянул одну бутылку Уэйну. Тот вытер сопли платком, взял ее и тяжело вздохнул. В висках стучало, все тело ломило. Проклятье, как же он ненавидел копить здоровье. Ощущал себя грязью из-под ногтей, которая образуется, если слишком долго не снимать обувь.

Уэйн прислонился к опоре большого рекламного щита, установленного на крыше. Разумеется, они сюда прилетели. Стрелков же хлебом не корми, дай полетать. К тому же Ваксу нравился эпатаж. А что может быть провокационнее, чем распивать пиво на фоне дурацкого пропагандистского плаката?

Спереди у щита обнаружился выступ, на котором было весьма удобно сидеть. Вероятно, его сделали для удобства расклейщиков. Сам плакат представлял собой тошнотворное зрелище: мужчина глядел в небеса, а за его спиной во все стороны расходились солнечные лучи. «НЕЗАВИСИМОСТЬ – РЕЗУЛЬТАТ ОБЩЕЙ БОРЬБЫ» – гласил лозунг. Уэйн мог бы сожрать этикетку с пивной бутылки и на следующий день высрать – и в этом было бы больше смысла, чем в надписи.

Отвратительный транспарант был установлен высоко и направлен на главное шоссе и центральную городскую башню – Башню Независимости, также известную как «Роща». В честь докатаклизменной Кредикской рощи.