Сквозь густой мрак, опутавший закованного в броню воина, прорезались лучи света. Их сияние, разгорающееся ярче и ярче с каждой секундой, разгоняло окружающую тьму. Белоснежное пламя во все стороны расползалось от рыцаря, выжигая сущность. Но монстр даже не думал отступать. Огонь не пугал его, не пугал же и гул, поднявшийся от раскаленных доспехов. Ради этого зрелища он даже прервал свою трапезу.

— Все настолько плохо, что тебе приходится сжигать собственную сущность ради спасения? — окружающий нас мрак стал заметно темнее. Густым потоком он стягивался к сияющему пятну, облепляя его и возвращая во тьму. — Ничтожеству вроде тебя не следовало даже преступать черту божественности. Твой удел до скончания времен выступать в роли мешка с костями, груши для избиения, но никак не… Ты не достоин даже упоминания. И вскоре осознаешь это на собственной шкуре.

Густая, липкая сущность нахлынула на рыцаря со всех сторон. И хоть свет его не угас, силы едва хватало, чтобы пробиться сквозь тьму. Слишком неравными в этой схватке были противники.

И пусть умом я понимал: кто бы ни победил, нас ожидает смерть. На этот раз окончательная. Сердцем я продолжал болеть за воина в доспехах. Чувство, олицетворяющее собой нечто среднее между профессиональной солидарностью и ненавистью к самодовольному ублюдку, заставляет меня всей душой радеть за победу рыцаря.

Однако такими темпами он проиграет даже не начав сопротивляться. Если его остервенелые нападки, не наносящие абсолютно никакого вреда сущности вообще можно считать сопротивление.