Несколько минут они молчали, и Каллум впервые не смог уловить никаких вибраций в комнате, никаких чувств. Просто чувства испытывал он сам, но это он поймет позже, а пока триумф раздувался пузырем гнева: чистого, раскаленного, отдающего чувством утраты. Каллум захотел – как хотел в самом начале этого богом проклятого года – убить Тристана, задушить, порезать на ломти и поджарить, а еще старательно через боль сплести цветочный венок и возложить его потом, с понятным лишь ему одному значением на невероятно глупую, но все еще живую и соображающую голову Тристана.

Однако еще больше ему хотелось, чтобы Тристан глубоко пострадал за каждое произнесенное им слово правды.

Выходит, Каллум вернулся к тому, с чего начинал.

Оказавшись в мертвой точке, он облегченно выдохнул и улыбнулся. «Люди не любят, когда им противоречат», – сказал Дейл Карнеги, видимо, большой мастер влияния. Лучше не критиковать их, если они заблуждаются насчет таких глупостей, как распределение верности.

– Удачи, – пожелал Каллум, – во всем. Надеюсь, у вас с Роудс срастется.

Тристан помрачнел.

– Я же только что сказал…

Каллум поднялся и прошел мимо, поборов желание остановиться и дослушать. А еще – желание выпить. Он задавил вообще почти все желания, потому что у него родился план, и это было куда важнее. Подобно Атласу Блэйкли, он собирался держаться своего плана, пусть даже объективно несовершенного и ведущего либо к тирании, либо к горю.

На выходе из раскрашенной комнаты он столкнулся с Далтоном.

– Прости, – прошептал тот, кивнув и поспешно отводя взгляд.

Каллум остановился.

Обернулся.

Странно было встретить Далтона, ведь он, по словам Атласа, приболел. Каллума, конечно, не заботило его самочувствие, однако выглядел Далтон совершенно здоровым. Нет, странным ему показалось не само появление исследователя, на которое Каллуму тоже было плевать, а нечто иное. Отчетливая, заметная аура новизны.

На вкус как…

Соль. Дым. Смесь того и другого, несвойственная Далтону. «Что-то тут не так», – нахмурившись, сообразил Каллум. И это новое было куда глубже того, на смену чему оно пришло.

Впрочем, это уже проблемы Парисы или кого угодно еще, главное – не его, Каллума, поэтому он выбросил это из головы и пошел дальше, поднимаясь по лестнице и насвистывая La Vie en Rose [35]. «Какое упоительное чувство свободы приносит наличие плана», – думал Каллум, проходя мимо открытого окна и вдыхая зимний воздух. Теперь-то ясно, отчего Атлас столь отчаянно цепляется за свой. Скоро придет весна, потом она сменится летом, а за ним уже последует неизбежный разгром всех врагов. Или, если точнее, наступят обязательное отчаяние и чувство утраты, свойственное живым людям. Чудесно.