Раввин сделал паузу, потом невнятно пробормотал молитву.

— Как мне описать, — прошептал он, — неописуемое? Эта книга, подобно закону Божиему, содержит в себе множество разных вещей. Это собрание слов, которые можно прочитать и уразуметь. Но в этом собрании заключен также особый смысл, который больше, много больше, чем значение слов. Как если бы текст был телом, а истина, содержащаяся в тексте, душой, гораздо большей, чем заключающая ее в себе материальная оболочка. Только такое объяснение подходит для описания этой книги, потому что заключенные в ней тайны — это тайны творения, самого духа Яхве, вдохнувшего жизнь в неподвижное тело Адама, слепленное из праха. Без этого вдоха что есть любой человек? Несовершенство. Нечто недоделанное. Комок сырой глины…

Раввин снова замолчал, потом осторожно дыхнул на тыльную сторону своей руки.

— Человек, — медленно заговорил он шепотом, — может вылепить свое подобие, но он не в силах вдохнуть в него жизнь. Его творение так и останется ничем, просто комком грязи, потому что нет у него того, что носит название нешума, дух Бога. А это значит тюрьма, ужасная и пустая, если какой-то дух каким-то образом окажется заключенным в эту глину…

Я заглянул в глаза раввина и увидел в них слабое отражение блеска собственных глаз.

— Выходит, вы слепили его? — прошептал я, медленно и раздельно произнося слова. — Вылепили такой?..

— Голем.

Произнесенное слово, казалось, повисло в воздухе. Внезапно раввин вздрогнул. Когда он снова заговорил, его голос стал резким и грубым.

— Да, я твердо решил вылепить голем. Но не сразу, не раньше чем все будет готово, потому что были и другие таинства, которые мне еще предстояло постичь. Я говорил, что эта книга подобна поверхности озера, в глубины которого проникаешь по мере изучения ее слов. И я в самом деле думал, что погрузился в воды этого озера, потому что золотые течения плыли перед моим взором, разбрасывая вихри неведомого света. Я стал видеть вещи не менее отчетливо, чем прежде, и даже лучше, потому что мое зрение становилось, как я и предполагал, подобным зрению ангела, возможно, похожим на зрение самого Разиила. Я мог видеть линии и лучи, одни менее, другие более отчетливо, но все они несли в себе небесное могущество. И я чувствовал, погружаясь в них, что это могущество может стать моим собственным. Но я боялся окрашивать свои мысли их светом, потому что они были, как я уже знал, теми элементами таинственной архитектуры, которыми Вселенная сама себя поддерживает. Мне было страшно вмешиваться в таинства Бога. Но я также чувствовал, что не могу ждать долго, потому что время от времени эти лучи несли на себе то, что я ощущал как слабое присутствие зла, темное искажение и помутнение света. И я вспоминал, что Ангел Зла все еще где-то рядом. Чем более длилась моя задержка, тем, казалось, более долгими и частыми становились эти вкрапления тьмы.