В тот же миг Лев услыхал истошный вопль чудовища. В этом вопле уже не было ненависти, это был крик невыносимой боли. Раввин почувствовал, как чудовище пошатнулось, и тогда он покатился по грязи, остановившись только среди цветов. Он оглянулся, чтобы посмотреть, что произошло с нападавшим на него жутким созданием. Оно извивалось и пронзительно визжало, словно отбиваясь от поглощавшего его света. Раввин повернулся к цветам. Он собрал букетик и вдохнул запах цветов. И все это время он не переставая думал о таинственной магии книги, силой которой был связан Зверь. Он снова поднял глаза и посмотрел на чудовище, но не увидел ничего, кроме его силуэта. Потом, усилием мысли сосредоточив на нем свой взгляд, он увидел, что темный контур чудовища стал странно поблескивать, и раввин понял, что оно потеет собственной кровью. Тогда раввин перевел взгляд на вылепленный голем. Кровь. На него плотным дождем лилась кровь. И все это время, пока чудовище вопило, пока его конечности и тело продолжали дергаться в конвульсиях, слабеть, кровь текла и текла на жадно поглощавшую ее глину. Раввин поднял книгу и, по-прежнему крепко сжимая в руке букетик цветов, еще раз прочитал тайное заклятие. Вой создания внезапно возрос, как усиливается порыв ветра, оказавшегося в ловушке слухового окна дома, а потом стал замирать и внезапно оборвался. Настала гробовая тишина. Кожа и кости чудовища обрушились в грязь, и осталась только влажно поблескивавшая глина голема.

Раввин наклонился над ним, потом достал из-под мантии полоску пергамента с написанными по-еврейски словами шем хамифораш, что означало тайное имя Бога. Он вставил полоску в открытый рот голема, и глиняная фигура скорчилась, изогнулась, а затем стала шевелиться все медленнее, испаряя влагу, и вовсе замерла, когда глина стала твердой как камень. Раввин повернулся к костям и коже, рассыпавшимся в прах возле голема, и закопал эту пыль глубоко в грязь. Затем он выбрался из карьера и пошел обратно в Прагу с книгой и букетом цветов в руках. Вернувшись в гетто, он приказал четверым своим ученикам доставить голем в синагогу и отнести на чердак. Никто не видел их за этой работой, и, как только голем был надежно спрятан под молитвенными платками и книгами, раввин приказал заколотить дверь досками. Затем он наложил строжайший запрет: никто не смел входить, ибо чердак объявлялся отныне равнозначным храму, хранящему в себе таинства Бога.

— И как водится, — перебил Пашу лорд Рочестер с подчеркнутой медлительностью и ленивой улыбкой на лице, — кто-то не подчинился? Племя смертных только для того и существует, чтобы нарушать такие запреты.