Она вздохнула, протянула руку к бокалу с вином и осушила его одним глотком, потом уронила бокал на пол и еще раз взглянула на Роберта. Затем провела пальцем по его губам и прошептала:

— Скоро придет время, когда его удовольствия станут такими же редкими и поэтому высоко ценимыми, как теперь мои. И тогда, милый Ловелас, он, так же, как я, станет вашим.

Роберт улыбнулся, глядя Миледи в глаза, и поцеловал ей руку. Какое-то мгновение он почти верил в искренность ее комплимента. В глубине сердца он, конечно, понимал, что природу Миледи не изменить, что она смертельно опасна и так восхитительна, что вряд ли может кому-то принадлежать. Каким бы послушным ни был волк, он всегда остается волком. В подтверждение его мыслям в ту же ночь он услышал, притворившись, что спит, как она поднялась с постели и выскользнула за дверь. Но теперь его не удивляло, как прежде, ее желание охотиться в одиночку. Он видел немало свидетельств того, что ее самой приятной фантазией стала мечта о том, что она такая же смертная, как он, что она не пьет кровь, что ей не надо убивать. И Роберт, стараясь подыгрывать ей в этом самообмане, обнаружил, что это у него получается легко, потому что такая игра возвращала к жизни дорогие воспоминания, утраченный мир дружбы, которую он когда-то разделял с Эмили. Он понял, что прежде не осознавал, какой болезненной была для него эта утрата. Но теперь, когда дружеские отношения вернулись… обострилось и чувство потери. Его удивляло и радовало, что Миледи, которая недавно была ему едва ли не матерью, становилась теперь почти сестрой, своего рода заменой Эмили.

Почти, потому что в то же самое время она становилась и кем-то еще большим. Теперь Роберту незачем было обращаться к поэзии, чтобы осмыслить природу любви. И все же его удивление было таким же поразительно сильным, как и при первом чтении Овидия. Закрыв глаза, он словно воочию видел, как целует Эмили в губы. Почти сестра, и даже больше. И Роберт снова стал чувствовать, как это было все предыдущие годы, восхитительный трепет вины, осознание которой никогда не прекращается. Иногда муки этого осознания совершенно внезапно подступали близко каким-то неопределенным, всегда по-новому странным приливом. В такие моменты он понимал, какими все более грубыми должны были становиться его удовольствия, если его удивляла сама мысль о том, что могут быть более приятные желания, чем физическое обладание телом какой-нибудь проститутки. Казалось, его страстное стремление становилось вдруг настолько немыслимо драгоценным, что достичь его обладание совершенно невозможно. Настолько невозможно, думал он, что об этом не следует даже заикаться. Хотя Миледи, так же как и он, совершенно осознанно принимала участие в их новой игре, она, казалось, ни в коем случае не желала признавать ее существование. Поэтому правила ухаживания никак не определялись, их место занимали непризнание и недосказанность, какими бы ни были образчики проявления их молчаливой любви, соблазны и восторги которой занимали все мысли Роберта. Хотя удовольствие, которое приносили ему эти мысли, было утонченным, в них всегда было что-то неожиданное, они всегда были богато окрашены. Запах духов, исходивший от рук Миледи, ее выбившийся и упавший на щеку локон, просто смех и внезапная молчаливая встреча взглядов — все это оказывало на Роберта такое сильное воздействие, что он внезапно обнаруживал, что всему остальному в его сознании не оставалось места. Куда-то исчезал груз отчаяния, пропали дурные предчувствия, не оставалось места страхам. Появлялось даже ощущение, что все это никогда больше не вернется.