Как и в моих снах, это был контур выпиравшей из склона горы. Я пошел вперед, и лицо, казалось, исчезло. Тогда я вернулся на то место, где споткнулся, и лицо появилось снова. Я прижал руки к животу, потом поднял их. Они были выпачканы густой кровью и ярко блестели.

— И что теперь? — закричал я. — Где вы?

Никакого ответа. А потом, очень приглушенно, я услыхал стук сердца — крохотного, беспощадного, колотившегося глубоко в моих внутренностях.

Я не мог двинуться с места и опустился в снег. Не могу сказать, как долго я оставался в таком положении, потому что не ощущал ничего, кроме окончательной потери надежды. Были только холод и бившееся сердце, да еще лицо на склоне горы, каменный профиль. Возможно, как те мудрые люди из индейского племени, я вглядывался в него много дней или даже недель. Я мог быть уверен, что время не остановилось, потому что сердце внутри моего живота звучало все громче и громче, отдаваясь в ушах, напоминая о пробуждении к жизни младенца. Но каким-то образом, чему я не могу дать объяснения, этот ход времени, казалось, замер, предвещая мертворожденное дитя. В моем воображении это маленькое сердце остановилось в одну секунду. Удар, пауза, и время остановилось. В наступившей тишине моя боль бесконечно усилилась, но я не впал в обморочное состояние, как это обычно случалось со мной со времени последнего пребывания в Праге, — скорее, сама боль и весь мир вокруг меня впали в забытье вместо меня. И концом этого мира было каменное лицо. Не осталось ничего, кроме этого лица.

Оно медленно повернулось, как я уже много раз видел в своих снах. Теперь оно было живым, перестало быть каменным. Я встретил взгляд Странника. На нем не было меховых одежд и перьев в волосах, и лицо его не было раскрашено. Одеянием он походил, скорее, на нищего, каких можно встретить на любой английской дороге. Его черный плащ был грязен и засален, остальная одежда ветхая и вся в заплатах. В зубах была зажата тонкая кривая трубка.

Он долгое время смотрел на меня немигающим взглядом, выпуская струйки лилового дыма. Наконец вынул изо рта трубку, но выражение его лица не изменилось. Оно казалось замершим на веки вечные, каким и должно быть каменное лицо.

— Почему, — медленно проговорил он, — я должен дать вам то, чего вы хотите?

Его голос отличался волшебной мелодичностью, еще более удивительной, милорд, чем ваш голос. Звук его заставил меня онеметь. Я позабыл те слова, которые собирался сказать ему, и прерывисто вздохнул, силясь заставить себя заговорить.

— По той же причине, — прошептал я, — которая привела вас к раввину Льву.