Он продолжал растворяться в воздухе, даже не обернувшись. Казалось, от него уже ничего не осталось, кроме дымки горного тумана. А потом, словно неясное эхо, до меня долетел его голос:

— Кровь это Жизнь.

И от него не осталось даже тумана.

В тот же момент я услышал биение сердца, снова поднимавшегося из глубин моих внутренностей. Поры моей кожи стали сочиться ледяной влагой. Я потрогал ее. Моя кровь густела, она казалась почти черной. Я раскрыл рот и высунул язык, а потом поднес к нему палец, облизнув самый его кончик.

Казалось, сразу же содрогнулись горы. Влаги становилось все больше, она теперь была всюду вокруг меня. Звуки сердцебиения стали оглушительными. Когда я с трудом заставил себя приподняться и сесть прямо, мне показалось, что я сижу в луже густой крови. Кровь хлестала отовсюду, словно из открытых ран.

— Нет! — завопил я. — Нет!

Я откинул назад голову. Казалось, рвались все мои мышцы. Сердцебиение становилось все быстрее и быстрее, все громче и громче, словно эти удары выплескивались из меня на волнах боли. Я схватился за живот. Он тоже пульсировал вверх и вниз и был влажным от крови. Я стал неистово облизывать руки, сосать сгустки крови. Как только я начал делать это, горы снова задрожали — они меняли очертания, таяли, исчезали. Я огляделся и заметил стоявшие торчком громадные камни, но и они сразу же пропали. Казалось, не осталось ничего, кроме света. Его прямые пылающие лучи омывали мои мысли, сходясь как раз в том месте, где я лежал. Мне стало понятно, что этот свет излучал я сам и мог управлять им по собственному желанию.

— Уменьши боль, — произнес я, и боль мгновенно уменьшилась.

— Очисти меня, выброси все!

Я, казалось, весь превратился в мерцание и покинул собственную плоть.

Теперь я мог видеть перед собой свое тело и решил анатомировать его. Мне не нужен был нож: было достаточно захотеть, и все происходило по моему желанию. Мой живот был рассечен надвое. Там, глубоко в кишках, лежал терзавший мою плоть зародыш. Он извивался всем своим мертвенно-бледным, как у трупа, тельцем, крутил головой на жилистой шее, а потом зашипел и брызнул слюной, словно потрясенный моим взглядом. Взгляд, наверное, действительно того стоил, потому что я никогда и ни на что не смотрел с такой ненавистью. Я выдрал его оттуда, окровавленного и бесформенного. Мой слух сразу же поразил неистовый вопль, но это кричал не я сам, хотя и понимал, что снова оказался в оболочке собственной плоти. Вопль повторился еще раз, но вновь не был моим.

А потом он стих, вокруг воцарилась тишина, а очень скоро не осталось даже тишины.