— Нет, — внезапно сказала она, — нет, Ловелас, еще нет.

Она поспешно приподнялась, потом натянула на себя платье, чтобы спрятать обнаженные груди.

— Ну, милорд… — Ловелас хмыкнул и пожал плечами. — Что я должен был думать? Конечно, я смотрел на нее в крайнем удивлении, а мои руки оставались там же, где и были: на округлостях ее бедер. Потом я спросил ее, очень холодно, каким таким целомудренным сокровищем она продолжает, по ее глубокому убеждению, владеть. Миледи не ответила, но рассмеялась смехом отчаяния и пожала своими грациозными плечиками. Тем временем я еще немного поводил руками по ее бедрам, а потом сказал ей, что вряд ли ей стоило становиться таким, как она, существом, так расцвести на крови и смертном грехе, чтобы разыгрывать из себя недотрогу, позволяющую мужчине все, что угодно, кроме совокупления.

— И что же она ответила на столь красноречивую жалобу? — спросил лорд Рочестер.

— Потребовала, чтобы я немедленно убрал руки с ее бедер.

— И вы подчинились?

— Я джентльмен, милорд, поэтому подчинился, но неохотно.

— А потом?

Она напомнила о моем обещании поделиться с ней обретенной мною властью. Я сверлил ее взглядом, чувствуя, что еще больше сбит с толку.

— Как пожелаете, — холодно согласился я. — Я предпочитаю, Миледи, быть верным своим обетам.

Я схватил ее за волосы и потянулся за мешком, потом развязал его и подтащил поближе, чтобы голова Миледи оказалась над ним, чтобы она смогла лучше разглядеть его содержимое. Она сделала глубокий вдох, потом закрыла глаза.

— Мне никогда не приходилось вдыхать такое ядовитое зловоние, — заговорила она наконец. — Что я должна сделать? Присосаться к ранам этой дохлой твари?

— Лучше вам ничего не делать, — ответил я. — Этот вкус может принести вам смерть.

Она нахмурилась.

— Я не понимаю.

— Расскажите мне, чего вы хотите, и я сделаю это для вас.

— Нет, — возразила она, внезапно улыбнувшись какой-то покорной улыбкой обреченного человека. — Нет, это невозможно.

— Уверяю вас, если вы желаете испытать безграничную власть, то это ваш единственный шанс. Понюхайте еще раз.

Я подтолкнул мешок еще ближе к Миледи, потом рассказал ей о том, как краснокожий попробовал содержимое мешка на вкус и чудом остался жив.

Миледи отвернулась, ее лицо было маской страдания. Она долго вглядывалась в ночь, а я — несмотря на охватившее меня огорчение и гнев, — глядя на неподвижный профиль, думал о том, как она мила даже в печали. Я прикоснулся к ее руке, на этот раз нежно.