…Через год Фигаро зачеркнет последние строки и напишет:

«…я бы душу продал чтобы пережить это вновь».

***

…Звуки свирели на несколько мгновений просто вычеркнули следователя из реальности; он распался на кусочки и каждый из этих кусочков был воспоминанием: вот они с отцом удят рыбу на Ветровой скале, вот он склонился над умирающим Виктором Вивальди — псиоником, которого только что застрелил Старший инквизитор Френн, а вот он, красный от гордости, показывает своему учителю сопромага, ехидному старикашке Нерону Фрикассо свое последнее достижение: базовый колдовской щит. И эти осколки памяти, эти яркие звезды, вокруг которых, вращалась вся сознательная жизнь Фигаро вдруг стали неотличимы от дырочек в проклятой свирели и ловкие пальцы Черного Менестреля бегали уже по ним.

Теперь он понял, как Менестрель получал власть над своими жертвами: эта сила была способна разобрать следователя на части и заново собрать в любой угодной Менестрелю форме. Свирель могла запросто превратить Фигаро в туман над водой, в облако, в послеполуденный сон, в отрывок забытой поэмы — вообще во что угодно.

Черный Менестрель не был драугиром. Он не был также и призраком — тенью сознания умершего человека, волею прихоти эфира обретшей подобие новой жизни. Он не был и демоном, существом из Иных Сфер.

Перед следователем стоял дух.

Некогда живой человек, победивший смерть чудовищным усилием своей воли и неловким колдовством существа, которое любило его больше жизни, любило настолько, что разделило эту жизнь с ним, случайно облачив в свои ненависть и муку.

И Фигаро почувствовал, понял каким-то древним, воистину звериным чутьем: сопротивляться ни в коем случае нельзя.

Вместо этого он, широко распахнув двери своей души, ринулся прямо в бездну неземной музыки.

Он открывал все шлюзы, сбрасывал все блоки, безжалостно выбивал ногой двери всех тех защитных механизмов, что нарастили на его сознании сотни тысяч лет эволюции. Он стал распахнутой дверью и белым флагом, с мясом и кровью вырывая из себя свое естество и на открытой ладони поднося к лицу Черного Менестреля.

«Смотри, — сказал он, — вот я. Стою перед тобой как есть, полностью вверяя себя тебе. Сейчас у меня нет и не может быть от тебя секретов, и если ты считаешь, что вправе меня судить — что ж, пусть так и будет. Но я судить тебя не в праве. Если ты думаешь, что я причинил зло невинной душе, то можешь казнить меня прямо сейчас и я безропотно приму приговор. Что с того, что те, что осудили тебя на смерть, давным-давно умерли и стали пылью, которую носит над холмами ветер? Есть полно других — не лучше прежних. Но если ты судишь людей, то ты — судья на кладбище. А если ты судишь людское скотство, то у тебя впереди целая вечность. Довольно грустная вечность, как по мне…»