Он добрался до хозяйской спальни в конце коридора и остановился. Дверь была слегка приоткрыта. Он осторожно надавил на неё, крепче сжав нож.

Комната была такой, какой он её помнил: до неприличия большая, стены обшиты панелями из железного дерева, огромная кровать с темно-красным балдахином и тумбочками по обеим сторонам. У окна − кресло с подголовником, рядом неяркий фонарь. Стайку был виден только тлеющий кончик тонкой сигары. Тень в кресле шевельнулась, и тонкая рука потянулась включить лампу.

− Здравствуй, Бен.

Стайка поразило, что Линдет утратила мягкие черты юности. Лицо с годами похудело, и к тридцать трём жизнь выбила из неё всю мягкость, оставив только железо. Очки отбрасывали тени на лицо. Тонкие губы, волевой подбородок, бледная от природы кожа, волосы как жёлтый шёлк. Даже в ночной рубашке она излучала спокойствие и снисходительность, отчего хотелось извиниться за вторжение и выйти.

Он вошёл и медленно закрыл дверь.

− Линдет.

Люди всегда шептались о глазах Линдет. Они были спокойного синего цвета, как небо в ясный день, и видевшие их клялись, что глубоко внутри этих глаз горит настоящий огонь. Некоторые называли это магией, другие − олицетворением амбиций Линдет. Отражение лампы в стёклах её очков словно танцевало само по себе, независимо от источника света. Стайк заметил, что на подлокотнике кресла что-то висит.

Оказалось, что это его выцветший кавалерийский мундир. Тот самый, который он вручил секретарше Фиделиса Джеса перед поединком с гранд-мастером. Левой рукой Линдет так крепко сжимала мундир, что побелели костяшки пальцев − единственная брешь в её невозмутимости. Стайку хотелось преодолеть разделявшее их расстояние. Один удар − и брызнет кровь за те десять лет, которые он провёл в одиночестве в трудовых лагерях после всего, что он сделал, помогая ей завоевать независимость Фатрасты.

Вместо этого он медленно обошёл комнату, проверяя кровать и шкафы − не притаились ли там убийцы, − пока не убедился, что они с Линдет одни. Она следила за ним взглядом, и в ней двигалось только это беспокойное пламя за очками, не считая дыхания, которое изредка поднимало и опускало грудь. Столбик пепла на сигаре стал длиннее.

− Ты приказала меня казнить, − наконец сказал он.

Линдет ответила не сразу.

− Кто тебе это сказал?

− А кто ещё мог такое приказать?

− Насколько я понимаю, ты не подчинился прямому приказу. Мне не нужно было ничего приказывать. Мои офицеры просто следовали протоколу, когда поставили мятежного полковника перед расстрельной командой.

Воспоминания Стайка о том дне были смутными. Он помнил крики; помнил, как под ложным предлогом «Бешеных уланов» ловко разоружили, а потом его отделили от них и привязали к столбу. Поначалу он не сопротивлялся. Никто не ожидал, что придётся сражаться с союзниками. Когда он наконец понял, что происходит, было слишком поздно.