Эти поступки подробно объяснены в романе. Среди мотивов — и необходимость освятить Братство какой-то законностью, особенно перед лицом внешнего врага, и желание укрепить авторитет единодушно избранного военачальника, и даже обнаруженные в замке средневековые грамоты, свидетельствующие о том, что сеньоры Мальвиля брали на себя духовную власть. Но решающее значение Мерль здесь придает внутренним, эмоциональным потребностям членов коммуны в самораскрытии и духовном сплочении. Это, следовательно, нечто вроде «гражданской религии» Руссо, которую великий гуманист понимал как «чувство общности». Эмманюэль принимает религию еще и как некое воплощение непреходящей жизни, единства с природой. Он ощущает, как сам признается, почти сентиментальную привязанность к «преданьям старины глубокой». И правда, есть в мальвильцах нечто библейское: семья Ноя, пережившего потоп. В рассуждениях Эмманюэля слышатся отголоски деизма, полюбившегося французским просветителям еще со времен Вольтера. Крупный мыслитель-атеист начала нашего века Ле Дантек, преподававший, как и Мерль, в Парижском университете[74], считал атеизм хотя и истинным, но совершенно безрадостным учением, тогда как религия, по его мнению, способна дать человеку ощущение счастья. Человеку, говорил он, «нужна вера; будет ли это вера в справедливость, в родину, в искусство — все равно; она, во всяком случае, окажется полезной, если даст нам силу решительно действовать в различных обстоятельствах нашей жизни». Под этими словами наверняка подписались бы мальвильцы.

Эмманюэль принимает и религиозные ритуалы — поскольку они воплощают духовное единство мальвильцев. Акт причастия для него символичен, как проявление сопричастности друзей; главное в том, что, по его мнению, вера равнозначна оптимизму, она придает мужество и силу: «Да и так ли уж глупо молиться? Нас окружает неизвестность! Чтобы выжить, мы должны верить в будущее, поэтому-то мы и исходим из того, что неизвестность эта благосклонна к нам, и молим ее о помощи».

Маркс определял религию как «самосознание и самочувствование человека, который или еще не обрел себя, или уже снова себя потерял». Последние слова как нельзя лучше характеризуют ощущения людей, переживших катастрофу. Не поэтому ли в трагические моменты истории в народной душе обычно происходят всплески религиозности?

Есть еще одна сторона их жизни, которая, вероятно, вызовет негативную реакцию некоторых наших читателей. Речь идет о сексуальных проблемах. Чрезмерное, с нашей точки зрения, внимание, которое Мерль уделяет их обсуждению, можно, впрочем, объяснить тем явным удовольствием, которое получает свободомыслящий писатель, разрушая, хотя бы на бумаге, «мелкобуржуазное представление о браке», воплощенное в моногамной семье. Ибо он воспринимает ее как форму «буржуазной собственности», как элемент критикуемой им западной цивилизации.