Возможно, все это придает роману некоторую «пикантность» в глазах западных читателей. Однако те доводы, которые приводятся в обоснование подобных взаимоотношений, выглядят поначалу чисто умозрительными, а затем и явно несостоятельными, коль скоро выясняется, что налицо далеко не единственная женщина, способная продолжить человеческий род. Складывается впечатление, что все эти эпизоды в романе скорее дань модным ныне на Западе радикальным представлениям об эмансипации женщины, а заодно и мужчины в групповом браке.

Читателям, почувствовавшим себя шокированными, стоит, однако, учесть, что великие мыслители-утописты, начиная с Платона и Кампанеллы, полагали, что в идеальном обществе будет установлена общность жен. Так далеко Мерль, правда, не идет. Мальвильцы практикуют скорее полиандрию — многомужество, форму семейной организации, принятую, например, некоторыми племенами Непала и Тибета, где соотношение мужчин и женщин резко смещено не в пользу последних. Подобная ситуация, казалось, возникла и в Мальвиле в результате взрыва. Если герои Мерля лишь обсуждают возможность инцеста в применении только к домашней скотине, то в серьезных, даже трагичных фантастических романах современного американского писателя Уорда Мура инцест предстает как единственный путь, который вынуждены принять спасшиеся в атомной войне люди, чтобы возродить человечество. О содержании этих романов говорят уже сами их названия: «Лот» и «Дочь Лота».

Эротичность «Мальвиля» скорее мнимая, Роман этот по существу нравствен, ибо физическая близость героев служит здесь в конечном счете продолжению человеческого рода. Под пером Мерля слияние плоти предстает как нечто глубоко естественное, как своеобразный апофеоз жизни. Поэтому чарующим обаянием наделена Мьетта, первая появившаяся в коммуне молодая женщина, как называет ее рассказчик, — «Ева каменного века». Это не значит, однако, что любовь мужчины и женщины сведена к простому физическому влечению. Трогателен и нежен платонический роман Эмманюэля и Эвелины, хрупкой, отважной девочки. Своей печальной возвышенностью он чем-то напоминает старинные французские рыцарские повести.

Придирчивый читатель мог бы, наверное, усомниться в обоснованности тех или иных сюжетных поворотов романа, например, в неотвратимости смерти Эмманюэля. Неубедительной даже для самих мальвильцев кажется расправа с голодной ордой людей, утративших человеческий облик. И все же у Мерля сомнительные места в романе имеют, так сказать, «периферийный» характер по отношению к его основному литературно-художественному и идейно-политическому содержанию. При этом не следует, очевидно, поддаваться соблазну отождествлять мысли и поступки даже положительных героев литературного произведения со взглядами и убеждениями самого автора.