– Ошибаешься, – зло усмехнулся отец Меркурий. – Я мужского пола и оттого сукой быть не могу. А вот ты трус, что от боя своего бежит, то истина. Только вернуться ещё не поздно. Я могу помочь.
– Иди ты в жопу, – с той же запредельной усталостью, что и в начале разговора, отозвался Аристарх, отворачиваясь к стене, – дай помереть спокойно.
– И закрыться там изнутри? – усмехнулся отец Меркурий. – Не пойду. Там тихо, темно, тепло, но уж очень воняет. А я вонь не люблю. Гамо́то муни́су![94] Гамо́то ко́ло су! Давай, гамо́то палиопаидо, отверни морду от стены, соборовать тебя мне всё равно надо, так что не мешай. Без причастия обойдёшься – знаешь, в чём грешен, но каяться не желаешь, гамо́то муни́су! Так что полежи, подумай, хасиклис, что с твоим родным селом без тебя будет. А я буду делать что могу. А ты беги, заяц! Беги от несделанного дела! Ты хоть знаешь, пу́цос, что ждёт сотню? Что ей предстоит? Какие силы пришли в действие и нацелились на неё? Я знаю мало, но даже мне хочется обосраться от этого знания! А ты, вместо того чтобы спросить, решил сдохнуть! Ста архи́дя му! Беги, прячься в смерть, когда всем нужен!
– Рожу поверни, я сказал! – отставной хилиарх рассердился по-настоящему. – Какой пример подаёшь? Сам подыхай, раз хочешь, но паству мне не смущай! И семью свою тоже! И покайся перед Ним, пока не поздно, хотя бы в мыслях невысказанных. Быть может, Он сжалится над тобой и призовёт тебя быстро и без мучений, раз уж ты решил бежать от своего боя. Он милосерднее меня и может простить твои грехи. Я буду молить его об этом. И о том, чтобы он добавил тебе разума и мужества, раз ты растерял свои!
Отец Меркурий подошёл к двери, открыл её и возгласил:
– Входите, православные!
Священник обернулся и не смог сдержать вздох облегчения – староста всё же послушался и теперь лежал на спине, сложив руки на груди.