— Так ты к чему этот разговор-то завёл? — приложившись к стакану, поинтересовался Георгий.
— Я толкую к тому, что не будет скоро мастеровых, по миру все пойдут, — ответил Лука. — Надо другое что-то искать.
— А ты сам что? — задал Георгий вопрос.
Лука огляделся по сторонам, а затем уставился на него испытующим взглядом.
— В живую ауксилию пойду, — тихо сообщил он. — Корабелам тоже конец, как я понимаю. Дерево тоже будут обрабатывать быстро, я сам слышал, что в Душанбе делают лучшие доски — много, быстро, дёшево.
— Ты уверен? — недоуменно спросил его Георгий. — Я думал к тебе податься…
— Я уже почти решился — завтра-послезавтра подойду к мастеру Никодиму, скажу, что всё, надо уходить, — ответил Лука. — Говорят, что в живой ауксилии хорошо учат, в бой, как ополченцев, не бросают, дают хорошую науку, чтобы не сдох, как собака. Ну и платят хорошо — пять силикв в день! Да я так смогу хоть каждый день в новых сапогах ходить!
— А ежели война? — спросил Георгий.
— Ты сам каждый день на войне был, считай, — вздохнул Лука и залпом выпил содержимое стакана. — Живой же. А там лекари могучие, даже, говорят, глаза кому-то вылечили — убить-то могут всегда, это война, но если ранят, то спасут, а не бросят, как моего братца…
Георгий слышал эту историю. Виктора, брата Луки, ранило стрелою в ногу, во время вторжения людоедов. Войска стратига отступали, поэтому его бросили, даже не добили. Так как Виктор до сих пор не вернулся домой, то выходит, что он закончил в людоедском котле.
— Так-то, да, — изрёк почувствовавший крепкое опьянение Георгий. — Но ты уверен, что тебе точно надо идти к личу в рать?
— Вот не уверен, — ответил на это Лука. — Но где ещё работать-то? На фабриках немёртвые, а из живых не берут кого попало, в землепашестве я ничего не смыслю и желающих хоть отбавляй, одно остаётся. Ну и платят хорошо…
Слова собутыльника заставили Георгия задуматься. Но получалось у него откровенно плохо, потому что хмель путал мысли и склонял их к тому, что ему срочно надо в портовой бордель.
Лич уже ушёл, поэтому празднество набрало высокий оборот, ведь больше не нужно было никого опасаться. Все пили, будто сегодня последний день, а Борис с довольно улыбкой считал деньги, оставленные личем.
— Нелюбимая-а-а ждёт меня у-у-у окна!!! — кричал я, нетвёрдо, но триумфально шествуя по мощёной улице. — Вечера-а-ами тёмными! Как всегда! У окна! Ждёт меня-а-а-а… Ждёт меня-а-а-а…