«Я знаю, что время лечит и поможет нам пережить эту историю. Я знаю, что буду очень редко её вспоминать – буду сознательно гнать её от себя. Но я не хочу тех чувств, которые будут накатывать на меня при мысли о Траймонго».

Что я мог ответить? Что мне жаль? Глупее фразы в данных обстоятельствах представить сложно. Сначала я хотел поддержать мессера, сказать, что мы ничего не можем сделать, а значит, нет смысла корить себя. Даже рот открыл. Но закрыл, поскольку мне в голову пришла неожиданная мысль. Настолько неожиданная, что я предпочёл не обдумывать её, а сразу высказал – чтобы не прийти к мнению, что она тоже неправильная. В тот момент я действовал по наитию, просто сказал то, что пришло в голову, не зная, чем закончится моё выступление и как мессер к нему отнесётся. Я открыл рот и произнёс: «Мы оказались в Южном Бисере».

Несколько мгновений мессер молча смотрел на меня, не понимая, зачем я напомнил ему о нашем местонахождении, а затем улыбнулся. Впервые за долгое время мессер улыбнулся по-настоящему. Он понял, что я хотел сказать…»

Из дневника Андреаса О. Мерсы alh.d.

* * *

– Для человека с двумя огнестрельными ранениями Аксель держится на удивление бодро, – заметил дер Даген Тур.

– Он ещё и Бабарского ухитрился спасти, – улыбнулся Базза.

– Да, ИХ мне рассказал.

– Он всем рассказал.

Присутствующие в кают-компании офицеры негромко рассмеялись.

Поднявшись на цеппель и выслушав доклад Дорофеева, Помпилио отправился в каюту, привёл себя в порядок, переоделся в классический адигенский месвар, который нечасто надевал на борту, сообщив, что «ужасно устал от чудовищной траймонгорской моды», навестил Крачина, сходил в машинное отделение, по дороге заглядывал во все места, где разместили детей – а таких мест было множество, завернул в астринг, велел Галилею следовать за ним, потом сам отправился на мостик за Дорофеевым – судя по всему, он соскучился по «Амушу», после чего устроил совещание в кают-компании. На котором помимо Баззы и Квадриги присутствовала только Кира.