– Благодарю, мессер.

– Ты видел, в чём мне приходилось тут ходить?

– Это ужасно, мессер.

– Надеюсь, ты это сжёг?

– Увы, мессер, капитан не дозволяет разводить на борту открытый огонь.

– Тогда выброси это, Теодор, верни туда, где это появилось.

– Немедленно займусь, мессер.

– И они без всякого стеснения называют это одеждой, – сообщил Помпилио, прихлёбывая кофе. – Иногда у меня складывалось ощущение, что я оказался в стране слепцов.

Дер Даген Тур вздохнул и посмотрел на левую сторону мостика. Восстановить все выбитые окна цепари не смогли, заменили только часть, а остальные проёмы зашили металлическими листами – идти по Пустоте с настежь открытыми окнами не рекомендовалось, да и ветер… Листы свою роль играли, однако выглядели чужеродно, чем привлекали внимание Помпилио.

– Нужно было покрасить их во что-нибудь весёленькое. – Ещё один глоток кофе. – Базза, у меня складывается ощущение, что вы растеряли чувство прекрасного.

– Вполне возможно, мессер, – не стал спорить капитан.

– Только не говорите, что вам было чем заняться помимо покраски мостика.

– Гм…

– Теодор, впервые за последние дни я чувствую себя по-настоящему выбритым, – произнёс Помпилио, отдавая слуге кружку и покидая кресло, в котором пребывал всё это время.

– Благодарю, мессер, теперь я могу заняться вашим «этим»?

– Да, Теодор, и больше мне об этом не напоминай.

– Конечно, мессер.

Слуга покинул мостик, а Базза встал рядом с Помпилио, разглядывая сливающееся с океаном небо через лобовое окно.

– Вам тоже не верится? – тихо и совсем другим тоном спросил дер Даген Тур.

– Есть немного, – честно ответил Дорофеев. – Всё вокруг кажется таким… незыблемым. Вечным.