— Думаешь, его рук дело? Не допускаешь, что он просто воспользовался моментом и присоединился к бунту? — без особого интереса поинтересовался капитан. Пошарив по карманам, он выудил оттуда трубку и крохотный свёрток с крепким северным табаком, который хранился там для особых случаев.

— И думать нечего. Сам посуди: даже половины того, что натворил этот гадёныш, с лихвой хватило бы, чтобы отправиться на виселицу. Спасти его может разве что прямое вмешательство вельменно, но это ему не светит ни при каких обстоятельствах. Этот бунт — его последний шанс, иначе болтаться ему на дереве не далее, как завтра.

— Согласен, — подал голос Анор. — Поднять людей, объявить, что женщина, которую они считали вельменно, самозванка, повесить на неё всех погибших, припугнуть, что будет ещё больше. Нас всего пятеро, вполне могут решить, что задавят числом, а женщины особого сопротивления не окажут. Затем прикопать всех где-нибудь в холмах, и готово дело. А на все расспросы отвечать, что ничего, мол, не знаем, не было таких, а чужих здесь со времён основательницы не видели.

— Не тем ты делом… занялся… дружище. Такой разбойник… пропадает, — неожиданно для всех прохрипел Вильён. — Жаль… всё… пропущу.

— И без меня нечисти хватает, — Анор залился густым грудным смехом. — А ты береги силы, пригодятся. И не переживай, вчетвером управимся, благо в честном бою один гвардеец стоит дюжины этих оборванцев.

— Им об… об этом… тоже… известно.

— Не поспоришь, — поддержал Мартон. — Если копий натащат, будет непросто. Луки те же. Бьют недалеко, натяжение так себе, но с такого расстояния много ли нужно?

Гвардейцы с энтузиазмом пустились в обсуждения возможной тактики бунтовщиков и того, что можно ей противопоставить. Капитан почти не следил за разговором, только задумчиво пускал дым, глядя как на противоположной стороне улицы разгорается оранжевое пламя факелов и масляных ламп, изредка перемежающееся голубоватым светом кристальных светильников. Ситуация была непростой, куда сложнее, чем могло показаться.

Эйдон не был судьёй и по возможности сторонился споров о том, как следует трактовать и применять законы Эм-Бьялы. В юности его учили, что закон подобен воинскому наставлению: он описывает необходимость, а потому разумен, оправдан и должен применяться так, как изложен. Позже, уже во время службы, капитан на собственном опыте убедился, как гибко магистраты могут подходить к указам и уложениям, и какой извращённой может быть их трактовка — особенно, если речь заходила о собственной выгоде. В душе он всегда считал подобные махинации бесчестными — тем неприятнее было его нынешнее положение, которое настойчиво склоняло его к тому же.