Между тем, решение отказаться от своей доли честно отвоёванного посёлка оказалось совершенно правильным: Хель заметно успокоилась; и, хотя внутреннее напряжение никуда не пропало, его нарастание немного замедлилось. Кристина же обнаружила себя в абсолютно патовой ситуации: Покинуть Формо нельзя, но нельзя и оставаться, поскольку рано или поздно Хель сорвётся, и тогда прежде, чем невовремя взбунтовавшиеся селяне успеют воскликнуть «Ох ты ж, блин!», с десяток из них, а может и больше, уже отправится на тот свет. Нужно было что-то решать, причём чем быстрее, тем лучше.

«Но ушла же ты из своего леса! — в сердцах подумала она, когда поняла, что размышлять под наблюдением разъярённой толпы у неё не очень-то получается. — Своими ногами ведь ушла, и ничего тебе тогда не помешало!»

Эйдон повысил голос, толпа недовольно загудела; но Кристина оставила это без внимания. Поведение Хель казалось совершенно патологическим упрямством, в котором не было ни малейшего смысла. Сумела же она — пусть и без особого энтузиазма — покинуть свою территорию, да и рах тоже себе ни в чём не отказывал — выходит, никакого правила, намертво привязывающего этих призраков к месту, не существует. Но чем, в таком случае, объяснить бурную реакцию Хель, когда Кристина с дуру предложила раху забрать себе часть её леса? Обыкновенной жадностью? Чем-то вроде территориального инстинкта?

Именно последнее умозаключение никак не шло из головы, и Кристина судорожно ухватилась за него, как за спасительную соломинку. Боясь спугнуть мысль, она даже закрыла глаза, чтобы отгородиться от гула и возбуждённых голосов: разгадка была близка.

«Допустим, дело и правда в инстинкте. Но чем тогда Формо отличается от леса?»

Ответ, пусть и не сразу, но всё же нашёлся. В прошлый раз Хель уходила совершенно добровольно, не отказываясь от своей «собственности» и явно намереваясь вернуться. Теперь же после того, как она честно вырвала Формо и окрестности у другого раха, ситуация стала куда сложнее.

Может быть, ради Кристины, которая обеспечивала призраку «спокойную», по их излюбленному выражению, и «сытую» жизнь, ещё можно было бы немного потесниться — и то, от одной мысли об этом, Хель едва не вывернуло наизнанку — но ради каких-то непонятных селян — никогда. Мало того, что местные, со своими криками и воплями, угрожающим размахиванием факелами и оружием, да ещё и с настойчивыми требованиями — она предполагала — убираться подальше, заставляли рассматривать себя как угрозу, так они ещё и знатно оттоптались на инстинктах, покушаясь на то, что Хель по праву считала своими. По сути, всё это превращало их в соперников.