Вскоре я устал возить его на спине и остановился, чтобы немного отдохнуть. Но он огрел меня хлыстом и так затянул на горле шейную петлю, что я чуть не задохнулся. А поэтому невольно повез его дальше. И он к тому же еще ногтил мое тело своими длинными острыми ногтями. А иногда принимался подскакивать у меня на спине, громко крича и радостно хохоча. Притом спина моя промокла от его слюны, которая сочилась тягучей капельной струйкой у него изо рта — тягучей и капельной, но обильной и беспрестанной.

Когда мои страдания стали слишком тяжкими, чтоб их терпеть, я взмолился о помощи, но помочь мне было некому. Я звал своих псов — без всякого толку, потому что дикие люди связали их перед началом совещания веревкой. Тогда я попросил сжалиться надо мной этого беспощадного вождя, но, чем громче я просил, тем безжалостней он меня бил. Наконец, не зная, что же мне еще сделать для своего спасения, я умышленно и внезапно упал с надеждой избавиться таким образом от лошадиной участи. И тут мой злостный наездник так сдавил мне выступающий, словно бы специально для мучительских пальцев, горловой хрящ, что я в тот же миг вскочил и начал возить его на себе по-прежнему.

Через некоторое время мне пришло в голову скрыть от него свои страдания, и я, наоборот, запел песню, чтобы он, как дикий человек, обрадовался и, быть может, отпустил бы меня на радостях восвояси. А он, к моему разочарованию, мигом стал мне подпевать. Если я пел тенором, он подпевал мне басом. Если я запевал басом, он распевал в лад со мной дискантом. И очень радовался, но отпускать меня даже и не думал. Так что я не добился никакого облегчения, а взвалил на себя добавочное, или песенное, бремя. Да еще и довел вождя в его великой радости до бесноватого помешательства. Он так радовался, что напрочь лишился всех своих здравых чувств и подпрыгивал у меня на спине так высоко, что все время тыкался головой в пещерный потолок. А из-за этого как бы потерял голову и гонял меня по самым ухабистым закоулкам пещеры, куда раньше, когда был в своем уме, не заезжал.

Около двенадцати часов ночи он подогнал меня к своей спальной комнате, слез на землю, обмотал мне, по-обычному, шею тяжелой цепью и ушел в комнату. А потом вскоре появился опять — с недозрелыми бананами — и швырнул их мне прямо в лицо. Но не успел он их швырнуть, как я их проглотил, даже не разжевав, потому что проголодался к тому времени почти до смерти.

Сам-то он ел, в своей жадной жестокости, горячее мясо и запивал его прохладительными напитками, а потом улегся на коралловую циновку спать. Пока он спал, я бесприютно сидел, привалившись к пещерной стене. И думал, что если мне не удастся от него сбежать, то он заездит меня до смерти. Или если даже не заездит, то отведет, когда подступит назначенный срок, на совещание, где меня все равно убьют. Но, поскольку сон подкрадывается к нам так же молча, как смерть, я вскоре незамеченно для себя уснул.