Память разворачивалась.

А дом молчал. И Томас, постучав в дверь, присел на ступеньки. Слегка было жаль костюма, который непременно изгваздается в пыли, но память… она, оказывается, хранила многое.

Траву. Пыль. Стрекот кузнечиков. И то знакомое уже ощущение чужого взгляда. Оно появилось еще там, на аллее…

– Привет, – дверь все-таки открыли, и на пороге появилась Уна.

Босая. И в длинном цветастом платье, которое было все равно слишком коротким для нее. Подол заканчивался где-то над щиколотками, позволяя разглядеть и узкие ступни с аккуратными пальцами, и косточки над ними, острые и темные.

Щиколотки цвета гречишного меда.

– Привет, – на нее было приятно смотреть.

И на платье это – желтая ткань, мелкий цветочек. Кружево по подолу узкой полосой.

– Кофе хочешь? – Уна протянула кружку и села рядом.

– Замерзнешь.

Она лишь пожала плечами. Вытянула ноги.

– Откуда?

Белый шрам начался над щиколоткой и поднимался выше, исчезая под подолом чужого платья. А теперь стало очевидно, что шилось оно не на Уну.

– Что? А… как-то на стекло упала… неудачно.

– Этот твой…

– Этот мой, – согласилась она и сделала глоток. – Тогда он еще казался нормальным. И потом утешал. Бинтовал. Я думала, шить придется, но как-то оно само заросло.

Только шрам получился грубым, заметным.

– Как его убили? И… он был уже мертвым, когда… ну… голову…

– Понятия не имею. Сегодня прибудут эксперты, пусть они и выясняют.

– А ты… сюда?