– И я пришла, – сказала она. – Увязалась за Вихо. Его приставили к Нику, а я, стало быть, следом. Странно, что мама не запретила. Или не странно? Она мечтала выгодно выдать меня замуж. А Ник был хорошим вариантом. – Уна встала. И подала руку.

– Я… не помнил, что я здесь был. А когда пришел, то оказалось… мы с братом поспорили. Он сказал, что у меня не хватит духу сюда пробраться. Сказал, что если все-таки хватит, если я принесу в доказательство красную розу Эшби, он возьмет меня на ночную рыбалку.

– И ты…

– Не помню. Но с той рыбалки он не вернулся. А я понятия не имею, что там случилось.

– Мне жаль. Наверное.

– Наверное?

– Я не помню твоего брата, – Уна заглянула в кружку. – Но знаю, что в подобных случаях принято выражать сочувствие. А Ника нет. Он уехал.

– Куда?

– Понятия не имею. Хочешь, устрою экскурсию?

…Розы были крупными.

Только здесь они цвели с ранней весны и до поздней осени. Томас перегнулся через перила, пытаясь найти хотя бы остатки того розового куста, который много лет назад раскинулся, расползся по стене.

Ничего. Каменной клумбы и той не осталось.

– Хочу.

Розы почти не пахли. И это тоже было странно. Над ними не кружили пчелы, хотя кроны каштанов гудели и дрожали.

Розы казались ненастоящими. Как и дом.

Уна поставила кружку на ступеньки. Ветер коснулся тяжелого полотна ее волос. И вдруг стало неприятно, что она своя в этом месте.

Друг? Только ли друг? И почему от мысли об этой дружбе хочется скрипеть зубами?

– Ты бы обулась, что ли.

– А? Здесь тепло. Теплее, чем там… – Уна отмахнулась и сказала: – Идем. Дом этот был построен еще первым Эшби. Здесь есть его портрет, но, честно говоря, опознавать по нему человека я бы не рискнула. Такой, знаешь… с париком и в мундире. Он был военным. Полковником. И воевал, да…

Она сбежала.