Ректор опять слегка вздохнул – видимо, осознав, что сейчас Ксандеру было не до рассказов и даже не до Аненербе.

– Твоя мама написала для тебя письмо, – сказал он, и, взглянув в его сторону, Ксандер увидел протянутый ему конверт.

Он не смотрел даже под ноги, бредя назад к Башне воды. В одной руке он держал газету, а в другой – письмо, которое так и не распечатал. Оба – бережно, как будто было очень важно донести в целости, никак не смяв. Так, глядя перед собой невидящими глазами, он и вошел во двор, и поднялся по лестнице.

Он не хотел распечатывать конверт. Он боялся, что там будут ещё новости – может быть, о смерти или пропаже, и их было очень много, этих потенциальных смертей, и он не мог, не хотел о них узнать. Распечатать придется, это он знал, и прочитать, и если там что-то ужасное, то оно никуда не денется, это он знал тоже. Но иррационально он цеплялся за надежду, что пока он не знает, ничего и не случилось.

То, что уже точно случилось, то, о чём он знал, смотрело на него с передовицы газеты в его руке, смотрело слепыми провалами огромных окон чудом выжившей церкви.

– Сандер.

По тому, как это сказал Адриано, Ксандер понял, что друг знает – всё или главное, неважно, но знает. Адриано его ждал, подпирая плечом дверной косяк, и это тоже напомнило ему тех двоих, чьи имена он тогда не услышал.

Рядом с ним была открыта настежь дверь девочек, и на пороге стояла Одиль, вглядываясь в его лицо. Что она в нём увидела, он не успел понять: на порог из комнаты шагнула Белла.

Белла, такая, какой он никогда не видел свою сеньору – с каменным, залитым слезами лицом. Почему? Неужели она плакала по Нидерландам?

– Роттердам разбомбили, – сказал он в эту тишину. – Война. Нидерланды сдались.

Она даже не дёрнулась на это слово, как будто это было самым естественным на свете.

– Мой дед умер, – сказала она ему в тон, словно продолжая список. – Узнал про… это всё и сгорел.

– Сегодня утром, – отозвался он, имея в виду свое.

– Сегодня утром, – эхом подтвердила она.

Ксандеру очень хотелось сесть там, где он стоял, просто на пол. Вместо этого он опустил глаза и увидел руку Беллы, на которой пылало яростным пламенем добытое на «Голландце» кольцо. Одиль не глядя нашла эту руку своей, наощупь, и Белла мёртвой хваткой сжала её пальцы.

– Мама написала мне письмо, – сказал он, потому что ничего другого придумать не мог. – Я ещё не читал.

– Что же ты, – тихо сказал Адриано и шагнул вперед, к нему.

Ксандер кивнул, отдал ему газету – краем глаза он увидел, как тот показал передовицу девочкам, как гневно нахмурилась Белла, как прикрыла глаза Одиль, – и наконец сломал печать на конверте, аккуратно и осторожно, как будто это было главным сейчас.