– Хёне отвернул, – сказал он негромко, и смех Генриха оборвался.

– А Лакнер?

– Этот – нет. И у него то ли шестьдесят, то ли семьдесят бомбардировщиков. Справятся.

Глаза Генриха блеснули.

– Спасибо, дружище. Герман! Скажи им, если они тебя ещё слышат – пусть бомбят центр! Я пошёл!

Он торопливо снова сжал руку Эрнсту и бросился к двери: Эрнст едва успел увидеть из-за его плеча, как полыхнул символ, и Генрих уже был таков.

***

В кои-то веки, подумалось Ксандеру, даже мысль об иберийском лете его не огорчает.

Он сидел на своей кровати, оглядывая уже собранные вещи, и наблюдая, как носится вихрем Адриано, собирая свои. Периодически друг на что-то натыкался, что-то бормотал, что-то перепрятывал из одной сумки в другую, вскидывался с невнятным вопросом и вновь углублялся в сборы, не ожидая ответа.

Ксандер отвечать и не пытался: он наслаждался непривычным чувством покоя. Не счастья, не облегчения, не веселья – а умиротворенного покоя, тёплого, как майский ветерок из окна.

Из окна же – точнее, из соседнего окна – доносились голоса Беллы и Одили. Судя по интонациям, собирались они сосредоточенно и тоже вполне спокойно, и можно было ожидать, что к назначенному сроку не опоздают.

Главная сложность, как и в их с Адриано случае, была в том, что в Трамонтане предстояло оставить часть вещей – не было смысла тащить домой то, что не понадобится раньше осени, и сортировка того, по чему точно не предстоит заскучать, занимала куда больше усилий, чем собственно упаковывание.

Ксандеру было почти всё равно. Лето представлялось ему мирным и беспечальным – уже договорились, что и Одиль с Адриано от души погостят в Иберии, и получено было – почти получено – согласие на поездку в Венецию, и похоже…

– Ксандер?

На удивление, это оказался не кто-то из их однокурсников, периодически заглядывавших, чтобы проститься перед каникулами, а огневичка Грета.

– Добрый день, – Ксандер встал на ноги прежде, чем успел об этом подумать: сидеть, когда она стояла, было всё-таки неприлично. – Адриано тут, если ты к нему.

Приятель как раз уже несколько минут как возился в гардеробной, но тут высунул из неё голову, неопределённо ей мотнул при виде гостьи и скрылся вновь.

– Нет, я к тебе. Господин ректор послал тебя разыскать.

Ее несколько сонное лицо было бесстрастно, но Ксандеру вдруг показалось в нём сочувствие. Подавив укол пока что беспричинной тревоги, он потянулся к вороту рубашки – вдруг видны шрамы – и обнаружил все пуговицы застегнутыми.

– Я скоро вернусь, – сказал он громко, чтобы услышал Адриано.