У Одили вырвался полувздох, полустон.

– Не, – вдруг решительно сказал Адриано. – Чушь это какая-то, ты прости, Пепе. Что рождено летать, будет летать, а раз оно летает, значит, оно живое. Я так думаю. Что скажешь?

Но Пепе словно лишилась дара речи, глядя в небо во все глаза. Ксандер её понимал. За снова расправившейся спиной Адриано, самолётик вздрогнул и в отчаянном порыве вырвался из гибельного падения. Картонные крылья коснулись легкого ветерка, игриво причёсывавшего высокую траву, и расправились, поднимая сарделькообразное тельце всё выше и выше, в яркую голубизну.

Наконец повернувшись, Адриано обласкал его взглядом.

– Видишь же, – сказал он Пепе, – летает! А это главное. Мне так тот инженер сказал, помнишь, Дали? Что настоящий самолёт проверяется полетом?

– Помню, – сказала Одиль, щуря на солнце подозрительно блестящие глаза. – Помню, так и говорил.

– А ты хочешь быть… инженером? – снова вмешалась Пепе.

Самолётик аккуратно приземлился на ладонь Адриано, и она его потрогала – осторожно, одним пальцем.

– Нет, – фыркнул Адриано. – Я хочу быть летчиком. Всегда хотел.

Пепе уважительно посмотрела на него и собралась ещё что-то спросить, когда на крыльце вновь показался дон Алехандро – и с ним Фелипе. Следом за ними были все родные и домочадцы Ксандера, а в руках у отца Ксандер увидел сумку Беллы.

– Нам пора, – сказал младший из Альба.

Эпилог

Эпилог

– Герман!

Эрнст скрыл улыбку. Он до сих пор не одобрял многие нововведения – особенно целые отрасли военного дела, вдруг поросшие, как грибы после дождя, и авиацию в первую очередь – поэтому вид щеголеватых летчиков, сначала надменно приосанивающихся при виде чёрной формы, а потом поспешно уступающих дорогу, едва увидев вышитые меч и петлю, грел ему сердце.

Шеф люфтваффе еле слышно вздохнул и неопределённо махнул рукой, отчего окружавшие его сразу удалились на безопасное расстояние. Точнее, на расстояние, которое они полагали безопасным. Эрнст с места не сдвинулся – во-первых, это его не касалось, а во-вторых, он точно знал, что от Генриха никакое расстояние в пределах видимости не спасет, если на него найдет дурное настроение.

Генрих улыбки не скрыл. И очень было бы жаль, если бы скрыл, кстати, потому что, как и всё в облике Генриха, она была замечательно хороша. Эрнсту он даже подмигнул. Ещё бы. Зачем бы он сюда ни явился, Эрнст ему товарищ.

– А я по поводу Роттердама, – сказал он, подходя и не особенно понижая голос. – Я надеюсь, ты не отозвал бомбардировщики?

Вообще, любимец главы Рейха был представителен, пусть и уже начал наливаться нездоровой, не по возрасту, полнотой – широкий в кости, статный, с прекрасной выправкой, и был, пожалуй, повыше Генриха. И даже не ссутулился при этом вопросе, надо отдать ему должное. Должно быть, поймал Эрнст себя на циничной и даже презрительной мысли, опиаты сыграли тут не последнюю роль.