– Почему, – выдавил он из себя.

Вышло хрипло и безжизненно, но ректор услышал.

– Сегодня на рассвете Нидерланды капитулировали, – ответил он негромко и мягко. – Говорят, Роттердам сражался, но был готов сдаться, когда стали угрожать бомбардировками… но немцы не стали ждать.

Ксандер снова тупо уставился на газетную полосу. Читать он не мог, глаза выхватывали только отдельные слова. Имена – Кессельринг, Геринг. Титул – фюрер. Фландрия – он впился в это слово взглядом, прочитал всё, к нему относившееся: на фоне победных реляций Зеландская Фландрия упоминалась глухо, но он понял – она ещё сражается.

Сражение. Осада. Бомбежка. Капитуляция. Все эти слова складывались в одно – «война».

Война пришла в Нидерланды – по пятам за ним. Война смяла Нидерланды, когда он танцевал на выпускном балу. Он проснулся сегодня пораньше, чтобы собраться – а Нидерланды сдавались врагу. Война пришла в его дом, а он ничего не знал.

Ему стало до леденящего ужаса ясно теперь всё – и торопливый поцелуй матери, и крепкое, но быстрое объятие отца, и напряжённые лица сеньоров Альба, и даже – жест худых пальцев Одили, потирающих висок: «Рейн неспокоен». Они смеялись, поздравляли друг друга, они веселились – а в это время вражеская армия переходила воды Рейна. В Роттердаме. В Роттердаме, которого уже нет.

– Сколько…

И опять ректор понял.

– Мы не знаем, мой мальчик. Одни говорят, что сотни, другие – что тысячи, а может быть, десятки тысяч. Мы не знаем. Мы навели справки, но ты сам понимаешь.

Он понимал и не понимал одновременно. Это был абсурд, хотя – и не абсурд одновременно. Весь этот год он слышал отдаленный гром – рассказы про войну в Пиренеях, про сдавшийся Остмарк, про захваченную Богемию, про побежденную Полонию. Но всё это – кроме Иберии, но в Иберии его это так не касалось – было где-то вдали, где он и не был-то никогда, и не думал когда-либо быть. Это не могло быть про Нидерланды.

И при этом он понимал – могло. Его страна была беззащитна, гораздо более, чем те, другие, обречена не только долгим миром, но и…

– Немецкие армии захватили и Бельгию, – проговорил ректор. – И вторглись во Францию. Ксандер… – он еле слышно вздохнул. – Твои соотечественники сделали что могли, и даже сейчас продолжают сражаться, но силы неравны, понимаешь?

– Из-за артефакта, – горько сказал он.

– Не только. Ты слышал про орден Аненербе?

Парадоксально, но Ксандеру на этом вспомнился не Клаус и его рассказ, а ночь в замке Альба и двое – нет, даже один: красавец в чёрной с серебром форме.

– Слышал.