Внутри моего черепа раздавался тупой равномерный стук, будто бы там кто-то чересчур усердный не переставая молотил по огромному медному гонгу. Кроме прочего, от голода сводило живот, а перед глазами все плыло и кружилось. Так скверно я себя не чувствовал с тех самых пор, когда просыпался c жуткого похмелья после своих многодневных пьянок.

А еще меня с прежней настойчивостью начали терзать мысли о Робе, Митчелле и остальных. Теперь смерть действительно обступила меня плотным кольцом — к Анне, Роуз, Марте и Айлин добавились также Митчелл с Робом. Последний был единственным человеком в моей никчемной жизни, кого я по-настоящему мог назвать другом. Единственным, кому мог полностью доверять.

Зачем-то сейчас я принялся корить себя за то, что после смерти Айлин отдалился от него, оставил наедине с собой, позволил тихо сходить с ума, не сделал для него всего, что должен был сделать, но потом, после череды таких запоздалых и уже никому ненужных упреков, убеждал самого себя, что не сумел бы ничем ему помочь. Находясь в каком-то полубреду, я сидел и тихо раскачивался, а эти мысли стремительным, вызывающим головокружение вихрем все вертелись и вертелись в моей голове.

Удивительная штука совесть. Будучи не в состоянии выносить ее ядовитых укусов, я прикрывался отговорками, пытался обелить себя в собственных глазах, искал лазейки, в которые можно было проскользнуть в поисках оправдания собственной никчемности. Я знал, что должен был вытащить Роба любой ценой, но чтобы не сойти с ума, уверял себя в обратном.

Все это время вокруг нас сновали люди. Сотни людей. Они ходили из угла в угол, о чем-то говорили, спорили, ели, спали, а я все сидел и не понимал, как жить дальше. От злости, от бессилия и отчаяния по-прежнему хотелось громко кричать.

Я потерял всех значимых для меня людей и теперь со мной осталась одна лишь Терри. С трудом верилось, что всего полгода назад у меня был дом, работа, друзья и какие-никакие планы на будущее. Сейчас они выглядели смешными и нереалистичными. Вся моя прежняя жизнь была стерта, как под подошвой прохожего с асфальта стирается нарисованный мелом рисунок, а сам я словно дочиста выгорел.

— Представьтесь! — как внезапный разрыв снаряда прозвучал надо мной грубый металлический голос. — Имя, возраст, профессия, откуда прибыли.

Слегка приподняв голову, я уткнулся взглядом в идеально отглаженные форменные брюки, потом в такой же идеально подогнанный по фигуре китель и, наконец, совсем уж задрав лицо кверху, увидел натянутую к самым бровям офицерскую фуражку. Из-под нее выглядывало темнокожее лицо с толстыми, свирепо вывернутыми наружу губами, большой приплюснутый нос и сверкающие презрительным высокомерием белки глаз.