Под эти мысли и воспоминания он проверил и немного подрегулировал мотоцикл, и как раз в гараж заявилась Нисса:

— Або, всё убери, закрой гараж и иди в кухню. Тебе дадут поесть. И свет не забудь выключить.

— Да, госпожа Нисса, — ответил он.

Гаор надеялся, что девчонка, услышав положенную форму повиновения, умотает, но она осталась и, стоя в дверях, смотрела, как он убирает инструменты, обтирает руки, снимает и вешает комбинезон, моется… «Ей что тут, цирк с кино?» — сердито думал Гаор, оттирая руки. Ох, и врезал бы я тебе, не будь ты… а так, рабу любой свободный — господин.

— Долго возишься, — строго сказала она ему, когда он, отмыв и вытерев руки, остановился перед ней.

Она ещё немного постояла перед ним, загораживая выход, и, наконец, нехотя повернулась и убежала. Гаор беззвучно выругался ей вслед, вышел, выключив свет, и задвинул двери.

Было уже совсем темно, снег не голубой, а синий, чёрное небо и крупные низкие звёзды. Гаор медленно — всё-таки устал — побрёл через двор к светящемуся жёлтым огнём кухонному окну.

В кухне его ждала тарелка опять с картошкой и фаршем и кружка с чаем. И ещё тарелка с двумя намазанными маслом ломтями хлеба.

— Садись и ешь, — кивнула ему с улыбкой Ларга.

— Спасибо, госпожа Ларга.

Он надеялся, что, как и в обед, останется один, но Ларга продолжала возиться у плиты и холодильника, и, разумеется, осталась Нисса. Та впрямую глазела на него, будто… будто в жизни не видела, как едят. Или что? Думала, он будет руками есть и языком тарелки вылизывать? Бывало в его жизни, конечно, и такое. В отстойнике. Или на фронте, скажем, так здесь же не то и не другое. Поэтому ел он аккуратно, но без удовольствия. Хотя всё было опять вкусно и сытно. Поев, он достал из нагрудного кармана рубашки сигареты и закурил.

— А посуду мыть? — ехидно спросила Нисса. — Забыл, Або?

Гаор покосился на неё сквозь дым и ответил:

— Покурю и помою, госпожа Нисса.

— Нисса, ты уроки все сделала? — строго спросила Ларга.

— Ну, тётя…