Ладить с купленными он учился ещё в Старом Дворце, от матери, которая там была Столовой Кастеляншей, а завершала его образование бабка, грозная Змеюга. Он был мальчишкой, а она старухой, но его родителей любила и отличала из всего своего многочисленного потомства, и кое-что из её мудрости ему досталось. В частности, что доверять никому нельзя, но другие о твоём недоверии догадываться не должны. Сама Змеюга на его памяти сорвалась только однажды. Вернее, ему об этом рассказали. Как на своей последней сортировке, она, стоя голой перед обоими Старыми, бросила им в лицо:

— Ничего, братья, ждите моих сыновей. Они рассчитаются.

Первый Старый презрительно рассмеялся.

— Они тебя не помнят и не знают.

— Значит, придут внуки. Ждите и бойтесь.

Сортировка была последней, и она уже ничего не боялась. А он, услышав об этом, не мог понять: о каких сыновьях и внуках она говорила? Ведь вот же они все, её дочери и сыновья, все клеймёные, все родовые, ею же выученные и приученные к работе и покорности. Клеймёные неопасны…

Из амбулатории доносились голоса, значит, Рыжий, вернулся с тренировки. Стоит заглянуть. Голован уверенно толкнул дверь и вошёл в маленький, ставший совсем тесным от набившихся туда людей кабинет.

Последние пролёты Милка пришлось опять нести. Хорошо, хоть Вьюнок уже отдышался, мог идти сам и даже пытался помочь. Свалив уже привычно свою ношу на кушетку, Гаор попытался опять взять себе спирта, но на этот раз его перехватили как из-под пола возникшие Вербочка и Цветик и стали протирать ему синяки какими-то мазями и льдом, а Вербочка благодарить за сына, так что ему поневоле пришлось успокоиться и даже улыбнуться.

Первушка уже заканчивала перевязывать Милка, когда вошёл тот самый, который тогда подходил к нему с Третьяком и Драбантом.

— Голован… — начала Первушка.

Но тот взглядом остановил её и, к удивлению Гаора, повёл разговор если не по-дружески, то вполне сочувственно. Это настолько не походило на уже привычные порядки «Орлиного Гнезда», что Гаор не смог скрыть удивления. Голован его удивление заметил и не слишком весело улыбнулся.

— Что, Дамхарец, не думал, что и так бывает?

И что-то как подтолкнуло Гаора, как за язык дёрнуло, но ответил он по-нашенски:

— Кажин знат, что всяко быват, — и тут же, не дожидаясь ничьих вопросов, а что никто из присутствующих не понял его, было ясно, сам себя перевёл на ургорский. — Каждый знает, что всякое бывает.

Голован только кивнул, и женщины, быстро переглянувшись, промолчали. Гаор взял свою куртку и посмотрел на Вьюнка. Тот сразу бросил на стол тряпочку со льдом и вскочил на ноги, всем видом демонстрируя готовность идти куда угодно и делать что прикажут. А дальше вечер покатился обычным порядком. И всю эту непонятную историю Гаор вполне искренне выкинул из головы, хотя то, что Голован не запретил ему говорить по-нашенски, требовало осмысления. Да и вообще… с этим Голованом всё как-то неясно. И рубашка не цветная, а белая, как… как у Мажордома. А почему… ну, не его это забота и печаль. Ему и без Голована мороки хватает, и отстаньте вы все от меня, гады и сволочи, без вас тошно!