Мы сильно превысили временной лимит выступления на открытом микрофоне, но это не имеет значения. Зрители притихшие и такие внимательные. Они улыбаются, большинство даже забывают прихлебывать кофе из своих чашек. Я чувствую, что это оно. Это момент, о котором мы будем вспоминать, когда уже станем известными музыкантами с десятками хитов, – момент, когда все началось.

Анна рассказывает последнюю историю, и мы постепенно удаляем все лупы, пока не остается только первый скрипичный мотив. Она говорит о том, что всегда хотела, чтобы Элиза серьезнее относилась к игре на флейте, чтобы они могли вместе выступать в школьном оркестре. Но Элизе к седьмому классу это уже наскучило.

– Зачем сидеть и читать ноты с листа? – цитирует подругу Анна. – Зачем видеть столь многоцветное, как музыка, лишь как скучное сочетание черного и белого? – произносит она последнюю строчку и нажимает на педаль.

Музыка смолкает точно в нужный момент. Тишина, как затаенное дыхание. Мы стоим на этой сцене меньше пятнадцати минут, но чувство такое, будто мы изменили мир. Раздаются аплодисменты, восторженные аплодисменты. Кто-то свистит из глубины зала. Когда мы встаем и неловко кланяемся, публика встает вместе с нами, аплодируя стоя. Я вижу блеск слез в глазах у женщины за ближайшим столиком. Анна тянется к моей руке, и мы еще раз кланяемся, переплетя пальцы.

Зрители хлопают еще громче. Мои мысли снова возвращаются к идее поцеловать ее. Представление прошло без сучка и задоринки, именно так, как я хотел, но вместо того, чтобы подавить мои чувства к Анне, это придало им энергии, заставило подняться бурлящей волной.

Мы возвращаемся на свои прежние места, ноги дрожат, как будто мы пробежали марафон. Я чувствую, что после того, как мы ушли со сцены, все еще долго смотрят на нас, и в этом есть особое удовольствие – притворяться, что мы ничего не замечаем, спокойно потягивая латте, в то время как на сцену выходит следующий исполнитель.

Когда мы надеваем куртки, собираясь уходить, к нашему столику подходит невысокий лысеющий мужчина, который тем не менее ведет себя так, словно он здесь самый важный человек.

– Должен сказать, я впечатлен вашим сегодняшним выступлением, – говорит он и, прежде чем мы успеваем пробормотать слова благодарности, протягивает мне руку и представляется: – Рэй Гудман, руководитель театра Гринвилля. У вас есть что-нибудь еще?

Это небольшой местный театр – иногда я ходил туда вместе с мамой, например посмотреть пьесу, в которой играла одна из ее подруг, а заядлые любители театрального искусства в моей школе всегда репетируют там то одно, то другое. И все же это настоящая площадка для выступлений, а не какая-нибудь кофейня или пиццерия.

– Еще? – неуверенно спрашивает Анна.

– Еще материал? – уточняет Рэй. – В конце следующего месяца у меня будет недельный перерыв в репертуаре, и я ищу, чем бы его заполнить. Может получиться неплохая маленькая пьеса, и без особых затрат на производство, кроме того, что у вас уже наработано. Но материал должен быть, скажем, на час.

– Уже есть, – спокойно заверяю я его. – Мы работаем над полноценным спектаклем уже пару месяцев, и все быстро складывается.

Сказать, что у нас есть программа на целый час, – явное преувеличение, но прямо сейчас все кажется возможным.

– К тому времени мы определенно сможем сгладить все шероховатости.

Рэй улыбается мне, и я жду, что он скажет что-нибудь старомодное вроде: «Мне нравится твой стиль, парень». Вместо этого он говорит:

– Послушайте, ребята, вы должны знать, что я не смогу вам заплатить. Всю выручку с продажи билетов театр забирает себе. Но я мог бы сделать некоторое количество листовок для распространения, напечатать афиши и развесить их за пределами театра. А у вас будет возможность сделать хорошую запись представления с театрального микшерного пульта. Потом сможете использовать ее так, как посчитаете нужным. Звучит неплохо, а?

Анна так краснеет, что у меня мелькает тревожная мысль: а вдруг она выкинет что-нибудь неловкое, например обнимет Рэя. Вместо этого она снова берет меня за руку и сжимает ее.

– Да, – обращается она к Рэю, но смотрит мне в глаза. – Звучит неплохо.

* * *

Мои родители все еще не спят, когда я возвращаюсь домой после того, как подвез Анну. Рассказываю им новости, хотя и умалчиваю о том, чему посвящено представление. Мама обнимает меня:

– Звучит здорово, Лиам.

Даже у отца брови приподнимаются на долю дюйма, что может свидетельствовать о том, что он впечатлен.

Я так устал, что готов рухнуть в постель прямо в одежде, но горячий душ слишком притягателен, чтобы от него отказаться. Некоторое время стою с закрытыми глазами под потоками воды, пытаясь понять, что за кошки скребут на душе. Потом вспоминаю слова Анны перед началом выступления. Что меня в них так зацепило? Она, наверное, нервничала, ей хотелось чем-то заполнить тишину. Однако было в этом что-то еще. То, что она сказала об Элизе, кажется не совсем искренним. «Мне бы так хотелось, чтобы она была здесь сегодня вечером, и я знаю, что, где бы она ни находилась, она тоже хотела бы здесь оказаться».

Во-первых, мы бы не написали эти песни, если бы Элиза все еще жила на этом свете и могла услышать их на вечере открытого микрофона, а во-вторых, думаю, ошибочно предполагать, что тот, кто безбашенно выруливает на полосу встречного движения, мечтает оказаться в кофейне или где-нибудь еще. Не хочу выставлять на всеобщее обозрение искаженное представление о моей погибшей двоюродной сестре.

Но в то же время и Джулиан – часть нашего спектакля. Смею ли я считать, что мой рассказ о нем правдив, ведь все, что у меня от него осталось, – это горстка смутных воспоминаний, извлеченных из зыбей раннего детства? Я выключаю воду и вытираю капли с лица. Похоже, я способен найти изъян в чем угодно, даже в творческом содружестве с прекрасным музыкантом. Как же утомительно быть запертым внутри собственной головы.

13 Налево

13

Налево

В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ всякий раз, когда я вижу Элизу, мне кажется, что я падаю на дно глубокой ямы. Меня мотает между полным игнорированием нынешнего положения вещей и фиксацией на мельчайших деталях: на том, как она скрытничает, стараясь даже не упоминать имя Эрика, на темных кругах у нее под глазами, на том, что ее кожа будто истончилась и покрылась пятнами, на странном металлическом запахе ее пота. И не могу не спрашивать себя, не предвещают ли эти признаки нечто ужасное в будущем.

Сегодня, например, я должна была разучивать две новые пьесы для зимнего концерта, но лишь начинаю играть, как мысль об Элизе сдавливает мозг, в пух и прах разбивая концентрацию. В конце концов, четыре раза подряд перепутав все в довольно простом отрывке из Штрауса, я сдаюсь и иду к Элизе домой. Я редко появляюсь так неожиданно – обычно это привилегия Элизы.

С легким удивлением приподняв брови, она впускает меня в комнату и сразу же возвращается к тому, чем, по-видимому, занималась до моего прихода, – что-то лихорадочно царапает в альбоме для рисования.

– Что рисуешь? – спрашиваю я с беспечным видом.

– Придумала серию графических романов о девочке-подростке с робоглазом, который видит будущее, и обычным слепым глазом, который может распознавать присутствие злых духов.

Хочу просто сказать «круто» (потому что это и правда звучит довольно круто), но вместо этого неожиданно спрашиваю:

– Это потому, что Эрику нравится аниме?

Я видела на его рюкзаке нашивку в виде мультяшной девочки с огромными глазами, которая показалась мне странной и чересчур детской. Элиза бросает на меня сердитый взгляд:

– Нет, это потому, что я гениальная художница.

– Ладно. – Я обещаю себе больше не упоминать Эрика. – Как продвигается твой проект по истории?

– Э-э… – Элиза пожимает плечами, не отрывая глаз от листа бумаги. – Еще не начинала.

– Элиза! – не удержавшись, повышаю я голос. – Его же сдавать завтра!

Элиза прерывается и начинает копаться в своем рюкзаке, шурша какими-то смятыми бумажками на его дне.

– Нет, вот: эссе о пропаганде времен войны. Срок сдачи в четверг.

Она швыряет листок в мою сторону и снова берется за цветной карандаш. Да, действительно, срок сдачи только через день, но какая разница, я-то закончила свое эссе еще на прошлой неделе.

– Ты хочешь рассказать мне что-то интересное или просто пришла поиграть в полицию домашних заданий?

Мне жуть как неловко, и, раздумывая над тем, не стоит ли уйти, я наблюдаю за тем, как Элиза рисует. Замечаю взъерошенную прядь жирных волос. Похоже, она уже несколько дней не мыла голову.

– Мне кажется, Сергей хочет заняться со мной любовью, но не уверена, что тоже этого хочу, – выпаливаю я.

Элиза отрывает взгляд от страницы.

– Продолжай, – выговаривает она с забавным акцентом.

Я знала, что сказанное привлечет ее внимание, хотя это в лучшем случае небольшое преувеличение. Честно говоря, я до сих пор не до конца уверена в том, чего именно хочет от меня Сергей, поэтому общение с ним вызывает такой стресс. Я заметила, что во время репетиций он и виолончелистка за первым пультом всегда смеются и обмениваются какими-то бессловесными шутками прямо напротив дирижерского пульта мистера Хэллоуэя. У этой виолончелистки красивые рыжие волосы и огромная грудь, и я не понимаю, почему он не пытается ее заарканить. А может, уже пытался и потерпел неудачу?