– Тебя это обижает? Мне было девять лет.

– Скорее десять. И нет, я не обижаюсь. Но это так странно, ведь я-то помню все очень живо. Но, может быть, мы все равно могли бы включить это в спектакль.

– Ну да, наверное. – Я смотрю на нее и остро чувствую, что она не заслуживает быть втянутой в пучину моих сомнений, но то, что вертится у меня в голове, уже готово сорваться с губ. – У тебя не бывает такого чувства, что мы не до конца честны? В отношении Элизы. Я имею в виду, все это задумывалось как своего рода элегия, посвященная ей, верно? Но иногда мне кажется, что в нашем представлении ее образ выглядит проще, чем то, какой она была на самом деле.

– Что ты имеешь в виду?

Мгновение мы оба моргая смотрим друг на друга. Это не напряженное противостояние глаза в глаза, просто я и сам сбит с толку тем, что мои слова ее смутили.

– Я имею в виду, что она на полной скорости врезалась во встречный мусоровоз. Тебе не кажется, что это характеризует ее как сложную личность?

– Лиам, – голос Анны звучит по-детски или, может, так, будто она обращается к ребенку, – это был несчастный случай.

Я внимательно смотрю на нее и понимаю, что она утверждает это всерьез. Качаю головой, сажусь на диван, зарываясь пальцами в волосы. Мы настолько по-разному видим мир, что одно и то же происшествие каждый воспринимает по-своему? Или она меня газлайтит? Даже не знаю, что хуже.

– Она совершила ошибку, Лиам, – продолжает Анна. – Элиза торопилась на работу и неправильно рассчитала, сколько времени ей нужно, чтобы обогнать другую машину. Вот что произошло. Это была ошибка.

– А разве ошибка не является продуктом мышления человека? Или даже его подсознания?

Анна стоит как громом пораженная. Более того, она испугана, и я не знаю, чем это вызвано: правдой, которую я взвалил ей на плечи, или тем, что произнес эти последние слова немного громче, чем хотел. Чувствую себя придурком и жестом приглашаю ее сесть рядом со мной.

– Слушай, на самом деле это не имеет значения. Никакого. Наш спектакль – вот что важно.

Возможно, я пытаюсь убедить самого себя, а не Анну, но, как бы то ни было, она садится рядом.

– Может, сделаем паузу? – предлагает она. – В смысле отложим на сегодня все творческие перспективы. Погнали, я тебя куда-нибудь свожу. Куплю тебе буррито в El Armadillo[34].

Понимаю, каких усилий стоит отступить, когда энергия бьет из тебя ключом. Не знаю никого, кто был бы так же одержим успехом, как она. Разве что я сам.

– Ты же говорила, что ненавидишь это место. От тамошней еды пучит.

– Да какая разница? – улыбается она, легонько толкая меня в плечо. – У нас будет настолько гениальный спектакль, что даже наш пердеж все воспримут как произведение искусства.

И я ничего не могу с собой поделать – смеюсь, и чувство, что связь между нами истончилась, почти исчезает.

* * *

После ужина я подвожу Анну домой, а затем направляюсь прямиком к маленькому грязному прудику, на котором давно не был, – с тех пор как встречался с Мюриэль и между нами все было вроде как в порядке. Еще недостаточно холодно, чтобы пруд замерз, но кое-где на кромке воды уже поблескивает тонкая корочка льда. Мюриэль нравилось это место, потому что к нему можно подъехать на машине и здесь почти никогда никого не бывает. «Волшебный пруд», как она его называла.

На несколько секунд я разрешаю себе то, чего почти никогда не делаю, – поскучать по Мюриэль: по блеску ее прекрасных белокурых локонов, по тому, с какой удивительной точностью она могла передать впечатление о наших общих знакомых, и почти маниакальному веселью, которое охватывало нас, когда мы вместе дурачились. Как-то в середине зимы мы в кедах катались по этому замерзшему пруду. Воспоминание об этом наполнено сумасбродством и визгливым смехом Мюриэль, и только сейчас до меня доходит, что, если бы мы провалились под лед, нам бы никто не помог: на многие мили вокруг не было ни души. Одно тонкое место на льду, один неверный шаг – другой мир…

Мюриэль больше не учится в моем классе. Она перевелась в какую-то дорогую частную школу для девочек в получасе езды отсюда. Мюриэль из тех, кого люди возраста моей мамы называют проблемными. Мы были вместе гораздо дольше, чем следовало, и постоянно ссорились. Она плакала и приходила в ярость от самых безобидных моих поступков. Тогда это изматывало, но теперь я вижу, что в том, чтобы встречаться с человеком, который всегда на волосок от того, чтобы уйти первым, есть особое преимущество: легко притвориться, что ни в одном из ваших разногласий нет твоей вины и что тебе просто приходится терпеть их до тех пор, пока партнер со слезами на глазах не придет просить прощения.

С Анной нет и не может быть таких простых путей. Она настолько уравновешенна, насколько это вообще возможно, и трудно представить, чтобы у нее когда-либо возникали деструктивные мысли. Возможно, это я слишком «проблемный» для нее. Может быть, мне просто хочется, чтобы все остальные были более «проблемными», чем я. Даже Элиза. И все же, мне кажется, я не ошибаюсь насчет автокатастрофы. Я чувствую это. У нас с Элизой общая кровь, и, возможно, я понимаю ее лучше, чем Анна.

Возвратившись домой, я сажусь за стол в своей комнате, за которым никогда не работаю, и пытаюсь записать несколько идей для текстов. Но все не то. Лучше всего мне пишется, когда я выхожу в мир и сочиняю на ходу: набрасываю строчки, сидя на валуне в парке, прислушиваюсь к витающим словам, когда еду в машине, тексты песен находят меня, когда я выполняю какое-то дурацкое задание по углубленному курсу химии. Это одна из вещей, которые мне нравятся в самом себе: творчество – это просто часть меня. Но иногда хочется побыть тем, кто может сесть за письменный стол и заставить себя сочинять.

От собственных мыслей меня спасает телефонный звонок, и я абсолютно точно знаю, что это Анна, даже не сняв еще с рычага трубку старомодного аппарата, который сохранил до того, как родители успели его выбросить.

– Я вел себя как придурок, – заявляю я без всякого приветствия.

– Все в порядке, – отвечает Анна. – Ты был прав. Я не могу знать наверняка, о чем думала Элиза. В день… аварии, да и в любой другой день тоже.

– Спектакль хороший, Анна.

– Знаю и звоню не для того, чтобы ты напоминал мне об этом. Я звоню, потому что сегодня вечером нашла кое-что, что могло бы помочь исправить то, о чем ты говорил. Ты можешь приехать?

– Я думал, ты хочешь, чтобы мы сделали перерыв на этот вечер.

На самом деле мне нравится в ней то, что она не может подавить в себе творческий порыв так же, как я, и меня переполняет тепло от осознания того, что я не одинок в этом мире.

– А ты будто и не сочинял текст, когда я позвонила? – смеется она. – Просто приезжай, хорошо?

– Скоро буду.

* * *

Она открывает мне дверь в пижаме и с мокрыми волосами.

– Извини, – говорит она, заметив, что я смотрю на изображение счастливых мышек на коньках у нее на штанах. – Решение пришло в душе после того, как ты меня подвез.

– Они милые, – киваю я на мышек, на секунду задумываясь о том, каковы они на ощупь. – Твои родители дома?

– Нет, – отвечает она. – Они на… танцевальном уроке? В киноклубе? Не знаю. Но все же заходи. Мне действительно нужно кое-что тебе показать.

Иду за ней на кухню, где на столе стоит очень старый кассетный магнитофон.

– Ого! Где ты взяла эту красоту?

– Одолжила у миссис Бернхардт, живущей по соседству, – говорит она. – Вот что тебе нужно услышать.

Она протягивает мне пустую коробку. На бумажном вкладыше написано: «Производство Э-Л-А». До меня не сразу доходит, что это мой почерк. Анна нажимает на кнопку, раздается щелчок и свист магнитной ленты. Время отматывается назад.

– А дальше наших слушателей ждет настоящее музыкальное угощение. Встречайте Лиама с его новым синглом Somewhere over the Pancakes[35]. Итак, дамы и господа, доставайте кленовый сироп и отведайте эту вкуснятину.

– Что это? – бормочу я завороженно.

И тут мой собственный чистый юношеский голос начинает петь шутливую пародию на «Где-то над радугой», сдобрив ее плохим интонированием в духе Фрэнка Синатры:

– А на укулеле играю я, – улыбается Анна.

– Ты шутишь, – не верю я, хотя на самом деле знаю, что все так и есть. А абсурдный конферанс, должно быть, произнесла Элиза. – И сколько это длится?

– Чуть больше сорока пяти минут, – отвечает Анна. – Мы были очень амбициозны. Ты не помнишь, как мы делали запись?

– Вообще-то нет, – говорю я.

Тем не менее понимаю: это именно то, что нужно для нашего представления, то, что нас заземлит, – настоящий артефакт из прошлого, осколок давно ушедших дней. Разве не прекрасно, что рядом со мной такой человек, как Анна, которая стремится сделать явь ярче и четче, а не кто-то вроде Мюриэль, с которой даже самые простые взаимодействия вечно оказывались какими-то смазанными и неопределенными?

– Ты думаешь, что если мы используем некоторые фрагменты этой записи в спектакле…

– …то зрители смогут услышать голос Элизы, пусть даже здесь ей всего десять лет. Это лучше, чем полагаться на мое сентиментальное представление о том, какой она была.

Я тронут тем, что она так много думала над тем, что я сказал, а не отмахнулась от меня, как от какого-то придурка, как поступили бы большинство людей. Чувствую, как неизбежное сдавливает мне грудь. Может быть, она – моя недостающая деталь. Точно так же, как эта запись дополнит наше представление, так и она, возможно, именно то, что мне нужно, чтобы стать целым.