– Глазам не верю, это что, Анна, – доносится до меня. – Суровый критик рок-концертов и кегельбанов?

Я вглядываюсь в полумрак тускло освещенной стоянки, чтобы рассмотреть говорящего, но уже знаю, чей это голос. И с досадой чувствую, что мое сердце забилось быстрее. И ссора с Сергеем тут ни при чем.

– Лиам, – говорю я, когда он подходит ближе. – Что ты здесь делаешь?

– Сегодня у нас совместная репетиция с хором в первой половине. Будем прогонять два общих произведения для зимнего концерта, – сообщает Сергей. – Мистер Хэллоуэй говорил об этом на прошлой неделе.

Видимо, я была слишком занята своими проблемами, чтобы зафиксировать в памяти эту информацию. Во время короткой паузы Сергей и Лиам представляются друг другу. Наверное, это мне нужно было их познакомить, но для этого я сейчас слишком на взводе.

– А я думала, ты не собираешься петь в хоре штата в этом году, – говорю я. – Ведь ездить сюда довольно запарно.

– Я и не собирался, – пожимает плечами Лиам, – но потом мне пообещали, что я смогу спеть соло из «Паяцев». – Когда мы с Сергеем никак не реагируем на это заявление, он добавляет: – Ну, знаете, когда он такой сидит перед зеркалом и собирается убить свою жену и…

– Я знаю, о чем Vesti la giubba[36], – перебивает Сергей. – Мы репетировали ее несколько недель.

Наступает еще одна неловкая пауза, а затем Лиам, извинившись, говорит, что собирается пойти в здание погреться.

– Нет уж, подожди, – хватаю его я за рукав пальто. – Мне нужно пообщаться с ним минутку, – обращаюсь я к Сергею.

Он разводит руками, как бы говоря: «Изволь», – закидывает футляр со скрипкой на плечо и направляется к зданию. А потом, оглянувшись, с улыбкой, в которой сквозит ехидство, предупреждает:

– Только не опаздывай.

– У меня такое чувство, что он слишком высокого мнения о себе, – замечает Лиам, глядя вслед Сергею.

Ничего не могу с собой поделать и фыркаю:

– В твоих устах это наблюдение звучит любопытно.

На лице Лиама играет дерзкая полуулыбка, чертовски привлекательная, хотя он и цепляет ее чересчур часто.

– Слушай, а ты, случайно, не использовала меня, чтобы отделаться от Страдивари? – спрашивает он. – Если что, я не против, но у меня есть кое-какие дела.

– Нет-нет, – быстро отвечаю я. – Сергей просто… да неважно. Я хотела спросить тебя об Элизе. Ты знал, что они с Эриком на днях прогуляли школу?

– Откуда мне об этом знать? – недоуменно качает головой Лиам.

Меня так и подмывает ответить на этот вопрос честно – сказать, что вообще-то настоящие друзья в настоящей жизни делятся друг с другом тем, что с ними происходит, так что не исключено, что Эрик мог и рассказать ему о том, что в последнее время занят разрушением судьбы моей подруги и его двоюродной сестры. Но потом понимаю, что это был не вопрос, а, как и обычно, способ показать, что я выгляжу вопиюще некруто, беспокоясь о чем-то таком, что мне дорого. Поэтому стараюсь быть краткой:

– Я люблю Элизу. И не хочу, чтобы она совершила серьезную ошибку, которую потом невозможно будет исправить, понимаешь?

Лиам кивает и говорит почти примирительным тоном:

– Я знаю, что вы с Элизой близки. И знаю, ты хочешь защитить ее. Но, правда, что ты можешь здесь поделать? Указывать ей, как проводить время? Объяснять Эрику, что употреблять – это плохо? Анна, неужели ты не понимаешь… – Он пожимает плечами. – Ты почти никак не можешь повлиять на решения других людей.

В этом есть отголоски философского тона, которым пару минут назад разговаривал со мной Сергей, и того житейского совета, который выдал Зови-меня-Гэри, перед тем как на меня накинуться, и это разжигает угли медленно тлеющей глубоко внутри ярости. Меня тошнит от людей, от мужчин, которые ведут себя так, будто они всезнающие мудрецы. А я, получается, полная идиотка, не имеющая понятия, как прожить собственную жизнь. Хоть кто-нибудь из них понимает, какие усилия я постоянно прикладываю?

Проношусь мимо Лиама, задевая его плечо футляром для скрипки. Ну его, решу все проблемы сама, потому что всегда все решаю сама.

– Черт возьми, Анна, ты мне чуть руку не оттяпала! – кричит Лиам мне вслед. – Хорошо, что я не твой парень-скрипач, а то обвинил бы тебя в музыкальном саботаже.

Я разворачиваюсь к нему, тяжело дыша:

– Он не мой парень, – слетает с моих губ.

Интересно, до какого момента, если таковой вообще наступит, я перестану отрицать, что Сергей мой парень?

– Только ему об этом не говори, – смеется Лиам, а я не могу придумать в ответ ничего умного, поэтому снова разворачиваюсь и топаю к двери. Подхожу к зданию одновременно с Мишель и одной из ее подруг. Отлично. Дела идут все лучше.

– А-а-а-а-анна, – нараспев обращается ко мне Мишель, пока они тащатся за мной по дороге в репетиторий. – Кто этот красавчик, на которого ты так кричала на парковке?

– Никто, – шиплю я.

– Я же говорила тебе, она маленькая скрытная шлюшка, – громко шепчет Мишель своей подруге, и они обе заливисто смеются.

Первую половину репетиции я выдерживаю только потому, что заставила себя не смотреть в сторону Лиама и других солистов. Это нелегкая задача, поскольку они стоят рядом с мистером Хэллоуэем. Я боюсь, что если задержу взгляд на самоуверенной ухмылке, силуэте угловатых плеч под свитером, сильных руках, которыми Лиам держит ноты, то мое лицо предательски покраснеет, а сердце начнет биться так громко, что все вокруг это услышат, и тогда будет сложнее притворяться перед самой собой, что я не влюблена, и сложнее признаться себе, насколько же это глупо. Несмотря ни на что, он все еще мне нравится. То, что он поет так красиво, не делает ситуацию проще, да еще и мистер Хэллоуэй, когда Лиам заканчивает партию, говорит: «Великолепно, просто великолепно», – и дает знак оркестру наградить его аплодисментами. Мне показалось или я действительно краем глаза видела, как Сергей и Лиам пожимают друг другу руки? Фу. Меня сейчас стошнит.

На время перерыва прячусь в туалете, чтобы исключить любую возможность общения с Лиамом, пока он не уйдет. По крайней мере, это я могу контролировать. Сижу на унитазе, согнувшись пополам, положив голову на колени, и жду, пока пройдут минуты, стараясь вообще ни о чем не думать.

Взяв себя в руки, возвращаюсь на свое место, убеждая себя, что смогу игнорировать любые помехи и с легкостью продержусь до конца репетиции. Всего-то и нужно, что не допускать слишком громких или очевидных ошибок. Однако мои фортификационные укрепления рушатся, когда мистер Хэллоуэй делает объявление.

– Итак, ребята, до конца репетиции я отдаю бразды правления в руки руководителей секций. Давайте поработаем над сложными местами в группах, хорошо?

При этом мистер Хэллоуэй смотрит на Сергея, и тот кивает в ответ, как будто ему уже давно не терпится начать.

Даже в лучшие времена мне не особенно нравилась работа в группах. Как-то унизительно, когда сверстники внимательно изучают тебя и придираются к мелочам. И это не имеет ничего общего с той атмосферой «а ну-ка вместе, а ну-ка дружно» и «помоги товарищу, и он поможет тебе», которую, по-видимому, представляют себе взрослые. Мы перетаскиваем вещи в комнату поменьше и расставляем пюпитры по кругу, вроде как чтобы нам было удобнее общаться. Но у меня такое чувство, что нас вот-вот начнут по очереди выпихивать в центр, как в собачьих боях. По двое, лицом к лицу, чтобы мы вцепились зубами друг другу в глотки. Сергей поправляет натяжение своего смычка, улыбаясь всем присутствующим.

– У кого и с каким фрагментом самые большие трудности? – спрашивает он.

Большинство собравшихся избегают смотреть ему в глаза, перебирают ноты или разглядывают свою обувь. Никто не хочет первым во всеуслышание заявлять о собственных недостатках.

– Как насчет тебя, Олли? – обращается наконец Сергей к своему напарнику по пульту.

Это правильный выбор: скучный, невозмутимый Олли – вторая скрипка, и у него меньше всего шансов потерять лицо из-за плохо сыгранной партии.

– Для меня это, думаю, высокие ноты у Бартока, – отвечает Олли спокойно.

Довольно очевидный выбор, поскольку эту часть реально невозможно сыграть. Так уж случилось, что именно над этим отрывком мы работали с мистером Фостером как раз перед тем, как он опустился до максимальной криповости, и я чувствую, как на меня накатывает волна тошноты. Смотрю на часы над дверью. Мы находимся в этой комнате буквально две минуты. Это значит, что осталось еще около пятидесяти четырех.

– Отличный выбор! – радуется Сергей. – Давайте попробуем сыграть эту часть всей группой. Начиная с верхней части последней страницы.

Мы со скрежетом играем эту часть все вместе, один, два, три раза, но она все еще звучит ничуть не лучше, чем ор мартовских котов.

– Звучит немного фальшиво, ребята, – констатирует Сергей, потирая лоб.

На секунду мне становится почти жаль его; я бы и сама хотела это исправить. Затем он предлагает:

– Давайте сыграем по парам. Постарайтесь по-настоящему прислушаться к своему партнеру, объедините ваши звучания.

Сергей играет вместе с Олли, и это звучит сносно, даже интересно, и всем очевидно, почему они делят друг с другом первый пульт. Однако после них качество исполнения у других пар резко падает, и вскоре приходит время играть нам с Мишель. Я не выпячиваю себя, играю тихо, позволяя Мишель проявить себя во всей красе, ее ошибки лежат у всех на виду, как на блюдечке с голубой каемочкой.