* * *

Вряд ли мои чувства на вчерашней репетиции будут понятны Элизе – я уже слышу ее слова: «Тебе пришлось настраивать скрипку у всех на глазах? И что в этом такого?» – так что я решила вообще ничего ей не рассказывать. Но оказалось, что зря об этом волновалась, потому что Элиза не пришла в школу. Ее загадочное отсутствие вызывает у меня преждевременную панику. Элиза из тех людей, которые никогда не болеют, она даже не чихнет, когда у всех вокруг простуда. Я раздумываю о том, где она может быть, и в голове у меня совершенно пусто, если не считать дрейфующего облака тревоги, в центре которого находится Эрик.

Не могу ни на чем сосредоточиться, на уроке английского вообще отключаюсь, подвиснув над рабочей тетрадью по географии. Левое запястье горит, и ощущение усиливается, когда я пытаюсь что-то писать, хотя связи нет никакой, пишу-то я правой рукой. Я представляю, как кладу свое запястье – запястье Анны Карениной – на холодные рельсы и поезд с грохотом несется по нему, размазывая по гладкому металлу. Представляю, как в мрачном готическом подземелье отвратительный горбатый Игорь ампутирует мне руку и пришивает ее монстру, созданному из разрозненных частей тела.

– Анна, прием-прием, – нараспев произносит мистер Карсон, учитель истории.

Я подпрыгиваю от неожиданности, по классу разносится хихиканье.

– А, наконец-то, она снова с нами, ребята.

– Простите, что? – переспрашиваю я, вспыхивая так же, как вчера, когда мистер Хэллоуэй сверлил меня взглядом.

– Я спросил тебя, не знаешь ли ты, где Элиза, – повторяет свой вопрос мистер Карсон.

На самом деле он очень славный, один из тех пожилых учителей с неисчерпаемым запасом дурацких шуток и смешных галстуков.

– Вы же обычно неразлучны и все такое, – добавляет он.

– Откуда мне знать? – Я обхватываю себя руками. – Разве я отвечаю за Элизу?

– Хорошо, – говорит мистер Карсон мягче. – Класс, убедитесь, что ваши имена указаны на листочках, и передавайте их вперед.

Я наклоняюсь к сумке, делая вид, что ищу что-то среди бумаг и тетрадей, на самом деле пытаясь скрыть, что у меня щиплет в глазах. Ни за что не позволю себе открыто расплакаться. Такого со мной не случалось с третьего класса, когда я пришла в школу на следующий день после того, как другой питомец моей матери, пудель по имени Руди, умер от почечной недостаточности. Смельчак Руди был безмерно предан мне без всякой на то причины, он вечно затевал при мне драки с немецкой овчаркой, жившей по соседству, будто был рыцарем – десятифунтовым рыцарем, защищавшим мою честь.

Когда я выхожу из класса, мистер Карсон произносит мое имя, и поскольку он стоит совсем близко, не получается сделать вид, будто не заметила. Поворачиваюсь к нему со словами:

– Я не несу ответственности за решения Элизы.

– Конечно-конечно. – Мистер Карсон поднимает руки кверху. – Я только хотел сказать: что бы ни случилось, Земля продолжает вращаться, да?

Я киваю, не глядя на него, и выбегаю из здания школы к своей машине. Бедный Руди, он тогда описал весь дом. Даже мои мягкосердечные родители не могли смириться с мыслью, что им придется оплачивать долгосрочные и дорогостоящие процедуры диализа для миниатюрного пуделя. После того как его не стало, Твайла еще несколько недель скулила рядом с его лежанкой. Я представляю, как мое разлагающееся запястье лежит в земле рядом с могилкой Руди под кленом на заднем дворе и над ним прорастают маргаритки. Проезжая мимо дома Элизы, замечаю, что ее машины нет на подъездной дорожке. Черт возьми, да где же она?

Я подумываю, не съездить ли в Higher Grounds: может, Элиза там? Но в животе ворочается чувство сродни тошноте, почти физическая потребность заняться отработкой новых пьес для оркестра. У меня нет выбора – на следующей репетиции через неделю я должна быть идеальной. Иначе меня пересадят в конец секции, а может, и вовсе выставят вон.

Начинаю с Сен-Санса, который нравится мне больше. Я надеялась, что это произведение меня взбодрит, но сегодня оно звучит деревянно и тяжеловесно, без той легкости и пружинистости, которые, как я знаю, должны в нем быть. Сжимаю корпус скрипки, выворачиваю запястье, чтобы дотянуться до высоких нот, и боль пронзает меня до самого локтя. Зато звучит немного лучше. Снова, и снова, и снова. Каждый раз, когда мне хочется остановиться на передышку, я вспоминаю, как мистер Хэллоуэй пристально смотрел на меня.

Приступив к Бартоку, что и в более удачные дни бывает непросто, вдруг слышу, что внизу хлопает входная дверь. Странно, почему мама так рано вернулась домой? Но у меня нет времени прерывать занятие, чтобы разузнать, в чем дело. Внезапно дверь в мою комнату распахивается, и мое сердце на секунду замирает. Элиза кричит: «Бу!» – и со смехом валится на пол.

– Боже, Элиза, у меня чуть инфаркт не случился, – выдыхаю я.

Это настолько похоже на старушечье брюзжание, что я тут же стараюсь изобразить безразличие.

– Ты где, кстати, пропадала?

Развалившись на ковре, Элиза медленно потягивается, как кошка, и мурчит:

– Навещала семейство Хуммелей, больных скарлатиной.

Мне потребовалась пара секунд, чтобы сообразить, что это из «Маленьких женщин», – признак того, насколько бурными были последние двадцать четыре часа моей жизни. Ведет себя Элиза как-то странно, но не так, как в боулинге, где она непрерывно и суетливо двигалась. Сейчас все как раз наоборот, будто в замедленной съемке.

– Берегись этих малышей со скарлатиной, – неуклюже реагирую я на ее реплику. – Еще наплачешься из-за них.

– Да я зна-а-а-аю, – тянет Элиза, снова посмеиваясь и зевая.

– Серьезно, Элиза, где ты была? Все сегодня спрашивали о тебе.

Элиза приподнимается на локтях:

– Я расскажу тебе, но пообещай, что не будешь душнить. Это только один раз.

Я киваю, но мне немного не по себе от предчувствия, что это наверняка связано с Эриком.

– Я ходила с Эриком в поход, вот и все.

Никогда не знала, что Элиза – поклонница походов.

– А потом, – продолжает она, – когда мы вернулись к его машине, он смешал нам несколько коктейлей, добавив туда кое-что, просто чтобы мы могли расслабиться и насладиться солнцем.

– Элиза… – Назидательные увещевания уже готовы сорваться у меня с языка. – Что будет, когда тебе позвонят из школы домой по поводу прогула?

– Пф-ф-ф… – Элиза отмахивается от вопроса, как от назойливой мухи. – Я же не идиотка. Заехала домой и стерла сообщение с автоответчика, прежде чем отправиться сюда. А завтра подделаю записку от родителей. – Вдруг на ее лице появляется какое-то отрешенное выражение. – Солнечный свет в ветках деревьев, Анна… Это было так прекрасно.

– Элиза, – повторяю я, вкладывая в это слово всю интенсивность моего осуждения, от которого собиралась воздержаться.

– Анна, – вторит Элиза мне в тон. Затем протягивает руку и дергает меня за штанину джинсов. – Это же всего один раз, понимаешь?

Ну что я могу сделать? Я могла бы закричать, заплакать или сказать, что волнуюсь за нее, могла бы пригрозить, что расскажу все ее родителям, но что это изменит? Она только ожесточится и отдалится от меня, и за ней будет еще труднее уследить.

– Ты не против, если я вздремну здесь, прежде чем поеду домой, Анна-банана? Не парься, скрипичная музыка мне не помешает.

Едва закончив предложение, она засыпает. И под звуки ее тихого храпа я приступаю к работе над «Смертью и просветлением» Рихарда Штрауса.

14 Направо

14

Направо

НА НАШЕЙ СЛЕДУЮЩЕЙ РЕПЕТИЦИИ Анна напоминает мне торопливо щебечущую птичку – новые идеи маленькими лампочками так и вспыхивают вокруг нее.

– У меня до сих пор слегка кружится голова после нашего выступления в пятницу, – улыбается она мне своей самой лучезарной улыбкой. – Было здорово, правда?

– Правда, – соглашаюсь я, хотя ее энтузиазм почему-то вызывает у меня беспокойство. – Было очень здорово.

Она берет скрипку и наигрывает несколько арпеджио, чтобы разогреть пальцы. Затем начинает вести мелодию, которая так же прекрасна, как и все в ее исполнении. Тембр у скрипки такой нежный, за высокими нотами проступает, как очертания ее тела под одеждой, глубокое, насыщенное сопровождение. Я пытаюсь почувствовать то же, что и зрители, которые услышали бы это впервые. Их бы это впечатлило. Но я ничего не могу с собой поделать: то, что подняло Анну над землей и помогло раскрыть крылья ее вдохновению, подтолкнуло меня к обрыву, с которого открывается унылый пейзаж сомнений.

Что, если бы мы не стали выступать на открытом микрофоне? Счастлив ли я в той версии реальности, где мы так и не вынесли наше горе на всеобщее обозрение, чтобы извлечь из него какие-то выгоды? Глядя в широко распахнутые глаза Анны, которые она подняла на меня, закончив играть, я понимаю, что никогда не смогу объяснить ей свое смятение.

– Звучит очень здорово, – говорю я, потому что так оно и есть.

От комплимента ее щеки розовеют.

– Спасибо, – отвечает она. – Я запишу для тебя эту тему, чтобы ты мог подумать над словами. Мне кажется, надо поместить ее отголосок в тот отрывок, о котором я говорила, – ту часть, где рассказывается о том, как мы впервые встретились. – Вот опять.

– Ты имеешь в виду, когда были детьми? Ты же знаешь, я этого не помню, в смысле почти не помню.

– Знаю, – кивает Анна, и я жду, что она скажет что-то еще, но она поджимает губы, давая понять, что не может или не хочет больше говорить.