– Он пытается уговорить меня встретиться на выходных. Не перед репетицией, а просто вместе провести время.

– И ты собираешься это сделать? – спрашивает Элиза. – В смысле заняться с ним любовью?

Я пожимаю плечами, давая понять, что эта идея витает в воздухе, хотя, по правде говоря, не могу представить, что такое произойдет на самом деле. Элиза вздыхает и откладывает карандаш, оглядывая меня с головы до ног.

– Давай посмотрим «Маленьких женщин» и сравним его с Лори, – предлагает она, и меня переполняет такое облегчение от нормальности этого предложения, что требуется вся моя сила воли, чтобы не броситься Элизе на шею.

* * *

Я отлыниваю от встречи с Сергеем на выходных, но, несмотря на отсутствие сходства между ним и Лори в исполнении Кристиана Бэйла, во время телефонного разговора соглашаюсь заехать куда-нибудь перед репетицией на следующей неделе, чтобы мы могли немного пообщаться. Я жду, что он снова предложит встретиться в какой-нибудь кафешке, но вместо этого Сергей называет торговый центр на окраине города.

– И еще. Я, конечно, спрашиваю не по какой-то конкретной причине, а так, для себя, – какие конфеты ты любишь?

– Ну… – бормочу я, на мгновение отвлекаясь на мысль о том, что Сергей – серийный убийца, пытающийся заманить меня неизвестно куда. – Наверное, драже «Дотс»?

– «Дотс»? Серьезно? Ну и выбор! «Дотс»! Боже милостивый! Что ж, не опаздывай и не надейся, что я поделюсь с тобой своим «Кит-Катом». – И он вешает трубку.

Когда я приезжаю, Сергей уже стоит перед кинотеатром с огромной пачкой «Дотс» и «Кит-Катом» исполинского размера в руках.

– Держи! – Он бросает их мне. – Спрячь в свою сумку.

– Ты доверяешь мне этот «Кит-Кат»? – интересуюсь я с невозмутимым видом и чувствую заряд радости, когда он смеется над моей шуткой.

– По понедельникам тут крутят классику, – объясняет он и покупает два билета на показ «В джазе только девушки, или Некоторые любят погорячее», который вот-вот начнется.

– У нас не хватит времени посмотреть его целиком, – протестую я, но Сергей только пожимает плечами.

– Час с Мэрилин Монро лучше, чем без Мэрилин, верно?

И он прав. В кинотеатре липкий пол и пахнет плесенью, а меня уже подташнивает от количества съеденных сладостей, но я все равно хорошо провожу время. Мне нравится слышать глупый смех Сергея, когда Джек Леммон произносит свои реплики. Сергей сидит рядом, положив руку мне на плечи, но при этом не пытается меня лапать или целовать. И это опять наталкивает на мысли о том, почему я чувствую себя так двояко в его обществе.

Мы выезжаем в самую последнюю минуту, каждый на своей машине, и Сергей просит ехать за ним. Но вскоре я теряю его из виду, когда он проскакивает на желтый свет. Я заблудилась, и мне приходится остановиться возле какой-то унылой заправки, чтобы спросить дорогу. Вся в поту, с бешено колотящимся сердцем врываюсь в репетиционный зал, опоздав на десять минут. Мистер Хэллоуэй сердито смотрит на меня, пока я торопливо сажусь на свое место. Перед тем как мы начинаем новую пьесу, он кладет дирижерскую палочку и скрещивает руки на груди:

– Ребята, мы должны начинать работу ровно в семь часов, если хотим как следует подготовиться к концерту, – говорит он. – Мне придется изменить состав секций, если кто-то не считает своей первоочередной задачей приходить на репетицию вовремя.

Он не смотрит на меня, пока произносит это, но я, как и все остальные, прекрасно понимаю, что обращается он исключительно ко мне. У меня горит все лицо. Когда Хэллоуэй, повернувшись спиной к скрипкам, просит группу виолончелистов что-то сыграть, Сергей оборачивается и произносит одними губами «Прости», виновато хмурясь. Вместо ответа я смотрю в пол, все еще чувствуя себя так, словно меня сжали и выдавливают воздух. Моя напарница по пульту Мишель вздыхает:

– Боже мой, неужели у тебя что-то с мастером Игорем? – шепчет она настолько громко, что ее подруга, сидящая в ряду позади нас, начинает хихикать.

Хэллоуэй бросает сердитый взгляд через плечо.

– Давайте соберемся, народ, – призывает он.

Я, однако, не могу собраться. Руки напряжены и при этом слишком медлительны, небрежны и постоянно отстают от ритма. Быстро сменяющие друг друга ноты в той части Бартока, которую мы разучиваем, выходят у меня смазанными и невнятными, и когда я добираюсь до решающей верхней ноты с опозданием на долю секунды, то слышу, что она фальшивая. Я опоздала к общей настройке, так что теперь, пока мистер Хэллоуэй разговаривает с духовой секцией, пытаюсь это наверстать, тихонько перебирая струны.

– Что с тобой? – спрашивает Мишель. – Так увлечена инструментом мастера Игоря, что не успела настроить свой?

Мистер Хэллоуэй кладет свою дирижерскую палочку на подставку перед собой и поворачивается лицом к первым скрипкам, вновь скрестив руки на груди. На этот раз его глаза устремлены прямо на меня.

– Анна, какие-то проблемы?

Мой язык еле ворочается во рту, слово кирпич, завернутый в наждачную бумагу.

– Нет-нет. Просто скрипка немного расстроена. Прошу прощения.

Он продолжает пялиться на меня.

– Так исправь это, – велит он. – Как будто нам больше нечем заняться… Сергей, дай ля для Анны, пожалуйста.

Сергей слегка поворачивается и играет на своей струне ля, на которую настроен весь оркестр. Я настраиваю свою струну ля, затем играю интервалы для настройки трех других струн. Руки дрожат, когда я кручу колки, и дрожит все тело, пока мистер Хэллоуэй и остальные девяносто человек в зале продолжают на меня смотреть. Пальцы соскакивают с колка струны ми, который не удается провернуть, будто из моих рук ушла вся сила, и боль в запястье вспыхивает, как сигнал тревоги. Кажется, все это тянется целый год, хотя на самом деле прошло чуть больше тридцати секунд.

– Все в порядке? – спрашивает мистер Хэллоуэй.

Мне удается кивнуть, хотя мое единственное желание сейчас – распасться на отдельные частицы и просочиться в трещины в полу, чтобы меня больше никогда не увидели. Мистер Хэллоуэй бормочет что-то, на что виолончелист в первом ряду улыбается, а затем снова возвращается к проработке партии с духовыми инструментами.

– Прекрати, – резко бросает мне Мишель, кивая на мое колено, которое все еще трясется от страха.

Мне приходится накрыть его ладонью, чтобы оно перестало дрожать, как будто это чья-то чужая нога. Да пошла она, эта Мишель. Хэллоуэй никогда бы и не заметил, что я делаю, если бы она не открыла свой глупый рот. И какого черта она называет Сергея Игорем?

Только позже по ходу репетиции, когда адреналин почти выветрился из моих вен, до меня доходит. То, как Сергей во время игры сутулит плечи, как раскачивается взад-вперед, делает его похожим на горбуна с нетвердой походкой[31]. Это заставляет меня возненавидеть Мишель еще больше, и все же я не могу не задаться вопросом, сколько еще людей в оркестре называют его так. В конце репетиции я чуть не швыряю скрипку в футляр и бегу к своей машине, отчаянно не желая ни с кем разговаривать, особенно с Сергеем.

Дорога домой мучительна, шоссе расплывается перед глазами, словно нечеткий диафильм, в котором снова и снова воспроизводится мое унижение. Я включаю местную поп-радиостанцию, чтобы попытаться заглушить эхо голоса мистера Хэллоуэя у себя в мозгу, но вместо какой-нибудь жизнерадостной танцевальной песенки слышу песню Goo Goo Dolls о том, как они не хотят, чтобы мир их видел[32], и это лишь усиливает мои страдания. Моя рука словно кусок горячей карамели, тающей, растекающейся, непригодной для управления автомобилем.

Когда я прихожу домой, папа уже в постели, потому что завтра ему нужно быть на работе к семи. Мама в одиночестве сидит на диване и смотрит старые записи с репетиций Твайлы Тарп[33]. О-оу. Тревожный звоночек. Видимо, сегодняшний вечер у нее проходит в духе «я могла бы быть такой же, что случилось с той жизнью, о которой я мечтала». Я безумно хочу проскользнуть мимо нее и лечь спать незамеченной, но нет такого пути в мою спальню, который позволил бы избежать встречи с ней, и когда она поднимает на меня взгляд и похлопывает по месту на диване рядом с собой, я вижу, что в глазах у нее стоят слезы, так что же еще я могу сделать? Мама обнимает меня и прижимает к себе слишком крепко.

– Разве она не прекрасна, Анна?

Уф-ф. По мне, так все это выглядит глупо и устарело: блестящие костюмы, пышные прически. Но я знаю, что лучше всего просто сказать «да».

– Почти в четыре раза старше тебя и все еще танцует. По сей день! – говорит она.

Обычно в таких случаях все, что от меня требуется, – это быть молчаливым свидетелем ее меланхолии, но сегодняшним вечером мама явно настроена на задушевный разговор.

– Тебе так повезло, Анна, что ты можешь практиковаться в своем искусстве каждый день. Знаешь, какая это редкость?

Желудок скручивает приступ тошноты, горло сжимается, и я не в силах сказать вслух, что все, чем я занимаюсь, не кажется мне сейчас ни редкостью, ни особым везением. Я опускаю взгляд на мамино колено, укрытое пледом, – ту часть ее тела, которая сломалась задолго до нее самой.

– Мое чудо! – Она проводит кончиками пальцев по моим волосам. – Однажды своим талантом ты потрясешь весь мир. Ты же веришь, что это так?

Твайла Тарп упирается мощными ступнями в мое расплавленное запястье: тебе повезло, тебе повезло, тебе повезло. Я молча киваю в ответ на вопрос матери, кладу голову ей на плечо, закрываю глаза и позволяю звуку телевизора погрузить меня в беспамятство.