– Вероятно, ты задавал не тот вопрос.
Смысл этой фразы Хант осознал лишь спустя мгновение. Затем он выхватил сигарету изо рта и резко выпрямился в кресле.
– Что ты имеешь в виду? – спросил он. – Что не так с моим вопросом?
– Ты спрашиваешь, почему минервианская жизнь отличается от земной, но единственный ответ, который у тебя получается, звучит как «потому что они разные». Это, безусловно, так, но в плане получения новых знаний такой способ рассуждений крайне неэффективен. С тем же успехом можно спросить: «Почему соль растворяется в воде, а песок – нет?» – и в качестве ответа выдать: «Потому что соль, в отличие от песка, растворима в воде». Верно на все сто процентов, но ничего нового в этом не почерпнуть. Вот чем ты занимаешься.
– Хочешь сказать, мои рассуждения стали жертвой порочного круга? – уточнил Хант и тут же понял, что это действительно так.
– Весьма хитроумного, но если разобраться в его логике, то да, – подтвердил ЗОРАК.
Хант кивнул самому себе и стряхнул истлевший конец сигареты в пепельницу.
– Допустим. Но какой же вопрос мне тогда следует задать?
– Забудем на мгновение о земной и минервианской жизни и сосредоточимся исключительно на обитателях Земли, – ответил ЗОРАК. – А теперь спроси себя, почему человек так сильно выделяется на фоне остальных видов.
– Мне казалось, что ответ уже известен, – сказал Хант. – Наш вид сочетает в себе крупный мозг, противопоставленные большие пальцы и хорошее зрение – все те инструменты, которые возбуждают любопытство и тягу к обучению. Что в этом нового?
– Я знаю, в чем заключаются отличия, – заявил ЗОРАК. – Мой вопрос в том, откуда они взялись.
Хант задумался, потирая подбородок костяшками пальцев.
– По-твоему, это важно?
– В высшей степени.
– Хорошо. Уговорил. Почему человек так сильно отличается от всех остальных видов?
– Я не знаю.
– Ну здорово! – Хант со вздохом выпустил длинную струю дыма. – И как именно это незнание принесет нам больше информации, чем мои ответы?
– Никак, – согласился ЗОРАК. – Но это вопрос, который требует ответа. Если ты ищешь что-то необычное, это хорошая отправная точка. Ведь в человеке и правда есть нечто весьма неординарное.
– О, неужели?
– Потому что по всем канонам человек просто не должен существовать. Эволюция не могла произвести его на свет. Человек не мог появиться, но все же появился. Я нахожу этот факт весьма необычным.
Хант озадаченно покачал головой. Машина говорила загадками.
– Я не понимаю. Почему человек не должен был появиться?
– Я рассчитал функциональную матрицу взаимодействий, которая описывает реакции, возникающие в нервной системе высших земных позвоночных в ответ на нейронные потенциалы действия. Ряд коэффициентов в уравнениях реакций существенно зависит от концентрации и распределения некоторых микрохимических агентов. Характерные уровни этих веществ исключают образование устойчивых ответных паттернов в ключевых областях коры больших полушарий – у всех видов, кроме человека.
Пауза.
– ЗОРАК, о чем ты говоришь?
– В моих словах нет смысла?
– Мягко говоря, да.
– Хорошо. – ЗОРАК на секунду умолк, будто пытаясь собраться с мыслями. – Ты знаком с недавней работой Кауфманна и Рэндалла из Утрехтского университета в Голландии? Она целиком хранится в банке данных «Юпитера-5».
– Да, мне встречались ссылки на эту работу, – ответил Хант. – Освежи мою память.
– Кауфманн и Рэндалл провели обширное исследование механизмов, при помощи которых земные позвоночные защищаются от проникающих в их тело токсичных веществ и вредоносных микроорганизмов, – объяснил ЗОРАК. – Детали процесса меняются от вида к виду, но базовый механизм остается неизменным – и предположительно был унаследован от далеких общих предков, а затем модифицирован более поздними формами жизни.
– Ах да, припоминаю, – сказал Хант. – Что-то вроде естественного процесса самоиммунизации, верно?
Он имел в виду открытие, сделанное учеными из Утрехта; согласно их исследованию, земные животные производили небольшие объемы самых разных загрязняющих и токсичных веществ, которые затем вводились в кровоток – но лишь в том количестве, которого хватало, чтобы спровоцировать выработку специфических антитоксинов. Таким образом, «чертеж», обеспечивающий производство этих антитоксинов, был намертво впечатан в химическую систему тела – и при том так, что объемы их синтеза многократно возрастали в случае, если тело наводнялось патогенами в опасных для жизни масштабах.
– Верно, – подтвердил ЗОРАК. – Это объясняет, почему животные гораздо меньше, чем человек, обеспокоены вредными условиями обитания, загрязнениями пищи и другими подобными вещами.
– Потому что люди отличаются; они устроены иначе – так?
– Верно.
– Что возвращает нас к твоему же вопросу.
– Верно.
Какое-то время Хант разглядывал пустой экран консоли и, хмурясь, пытался угадать, к чему в итоге ведет машина. Но ее цель, в чем бы она ни заключалась, оставалась неясной.
– Я все равно не понимаю, что это нам дает, – наконец заметил Хант. – Человек отличается от остальных, потому что отличается от остальных. Вопрос такой же бессмысленный, как и раньше.
– Не совсем, – возразил ЗОРАК. – Суть в том, что человек не должен был стать особенным. Вот что любопытно.
– Почему же? Я не понимаю.
– Позволь мне показать кое-что из решенных мной уравнений, – предложил ЗОРАК,
– Действуй.
– Если введешь команду активации канала, я выведу их на большой экран через коммуникационную сеть КСООН.
Хант послушался и быстро набрал на клавиатуре нужную последовательность символов. Секундой позже экран наверху взорвался калейдоскопом цветов, которые тут же превратились в убористый текст из математических формул. После нескольких секунд пристального изучения картинки Хант покачал головой.
– И что все это значит?
ЗОРАК был рад помочь.
– Эти выражения дают количественное описание некоторых аспектов обобщенной нервной системы земного позвоночного. Говоря конкретнее, они показывают, как базовая нервная система реагирует на присутствие в кровотоке различных смесей химических веществ в заданных концентрациях. Красные коэффициенты – это модификаторы, которые зависят от конкретного вида, но преобладающие факторы являются общими для всех позвоночных и выделены зеленым цветом.
– И?
– Эти уравнения указывают на фундаментальный изъян в механизме, который земные животные выработали для защиты от химической среды. Суть его в том, что вещества, попадающие в кровь в процессе самоиммунизации, нарушают работу нервной системы. И, в частности, тормозят развитие высшей нервной деятельности.
Хант вдруг понял, к чему вел ЗОРАК. Но прежде, чем он успел облечь свои мысли в слова, машина заговорила снова:
– Как следствие, в теории это исключает саму возможность зарождения разума. Более крупный и сложный мозг требует более интенсивного кровоснабжения; но чем выше интенсивность кровоснабжения, тем больше в крови токсинов и тем выше их концентрация в клетках мозга; пораженные клетки мозга неспособны поддерживать координацию, достаточную для высокоуровневой нервной деятельности – другими словами, разума.
– Другими словами, разум не должен был возникнуть в рамках эволюционного древа земных позвоночных. Судя по этим данным, земная жизнь должна была зайти в самый настоящий тупик.
Хант долго разглядывал застывшие на экране символы, обдумывая смысл, который мог скрываться за словами ЗОРАКа. Древняя архитектура, выработанная сотни миллионов лет тому назад далекими предками позвоночных, решила насущную проблему, но не смогла предвидеть долгосрочных последствий. Человек же в ходе естественного отбора смог каким-то образом избавиться от механизма самоиммунизации. В результате он стал более уязвимым для окружающей среды, но в то же время проложил путь к развитию незаурядного интеллекта, который рано или поздно должен был с лихвой компенсировать изначальный недостаток.
Главная интрига, конечно же, заключалась в вопросе: как и когда это удалось человеку? Ответ, предложенный исследователями из Утрехта, сводился к следующему: в процессе вынужденного исхода его предков на Минерву, т. е. за период от двадцати пяти миллионов до пятидесяти тысяч лет тому назад. За двадцать пять миллионов лет до настоящих событий туда перевезли множество самых обычных форм земной жизни; но лишь одна из них спустя эту бездну времени вернулась назад – та, которую «обычной» уже никак не назовешь. Ей стал
Данчеккер предположил, что в изолированной на Минерве популяции человеческих предков некогда возникла особо агрессивная мутация. Последние данные указывали, где именно она появилась, но даже не пытались объяснить, почему это произошло. С другой стороны, мутации происходили случайным образом; для поиска конкретной причины попросту не было оснований.
В эту же теорию прекрасно вписывался и очевидный факт зарождения ганимейского разума. Строение сухопутных животных Минервы обеспечивало изоляцию кровеносной системы от системы выведения токсинов. Поэтому, когда на планете назрела потребность в более крупном мозге, у эволюции уже была проторена дорожка для создания нервного центра, который мог потреблять больше крови, не перенасыщаясь токсинами, – для этого достаточно было увеличить плотность одной сети сосудов, а плотность другой оставить без изменений. Высшая нервная деятельность могла развиваться безо всяких помех. Разум ганимейцев был естественным и логическим следствием минервианской эволюции. У земной же эволюции подобного исхода не прослеживалось; человеку удалось каким-то образом перехитрить систему.