Алексей к женщине обратился:

– Сколько разбойников было?

– Не знаю.

Женщина в шоке пребывала. Алексей и Матвей вошли в здание. Картина жуткая. На лестнице старый слуга в зеленой ливрее с перерезанным горлом. Через распахнутые в зал двери видна убитая женщина – вся одежда в крови. Поднялись на второй этаж. Здесь ни живых, ни мертвых, но все перевернуто, вещи разбросаны.

За ними и женщина вошла – от увиденного в полуобморочном состоянии, за стену держится.

Алексей и Матвей вытащили трупы во двор – оставшейся в живых женщине в одиночку не справиться, тяжело физически, да и морально. Убирать надо, кровь замывать, иначе трупный запах пропитает весь дом миазмами, невозможно будет жить.

Когда перетаскивали мертвых, Алексей вымазался в крови.

– Тебе бы мундир сменить. В крови, за убивца посчитают. Да если бы и чистый был, все равно снять надобно. За супостата примут да стрельнут.

Это верно. Алексей по дому прошелся, открывал сундуки и шкафы, высматривая себе одежду. Подходящая по размеру, да не помпезный костюм хозяина, а рабочая – штаны, рубаха, куртка – нашлась в комнате для прислуги. Ее и надел. Ремень с кобурами удачно куртка прикрыла. Немного ножны видны из-под полы, так у кого сейчас оружия нет? Без него в беспокойные времена не выжить. Особенно, как сейчас, когда нет никакой власти. Потому и повылезала со всех щелей разная мразь.

Алексей не переставал удивляться: откуда вся эта шушера, накипь взялась? Причем в удручающе большом количестве. Неужели только страх перед законом, наказанием сдерживал? А как власти не стало, самые низменные инстинкты проявились? Алексей мог бы понять, если бы незваные гости ворвались в чужой дом с голодухи – хлеба отобрать, поесть щей, отнять крупу из запасов, сухари. Но зачем убивать, если прислуга сопротивления не оказала и оказать не могла? Даже французы не проявляли такой жестокости. Забрать ценности? Легко! Побить? Запросто! Но глотки резать?..

Наполеон уводил войско по Боровской дороге, где нетронутые войной места и шансов отобрать у населения продовольствие больше. И еще имел в виду: на Бородинском поле до сих пор не убраны и не похоронены трупы убитых и умерших от ран солдат и офицеров, лошадей. Зрелище ужасающее, оказывающее деморализующее влияние на армию. После битвы по полю прошли «трофейные команды», собрали оружие. А ранцы перед боем солдаты сами сдавали в обоз. Причем убитые во время боя французы, итальянцы, поляки, немцы и прочие так и остались, где погибли. Раненых свозили лекари на повозках в близкий Полоцкий монастырь, где за первые десять дней после боя умерли три четверти из них – более двадцати тысяч человек.

Когда отступающая армия прошла места минувших боев, власти Москвы озаботились захоронением мертвых. Поле битвы поделили на участки, за каждым закрепили село. Трупы людей и лошадей приказано было сжечь или закопать в братских могилах. Работы начались 14 ноября 1812 года и велись до 6 мая 1813 года. Трудились 6050 крестьян. Большую часть трупов сожгли, ибо долбить мерзлую землю не было никакой возможности. За работу платили по 50 копеек в день на работника и две чарки вина для согрева, потому как зима выдалась снежной и морозной. Из 37 386 человеческих тел и 36 931 конских трупов было погребено только 4050 людских и 8653 конских трупов. Остальные сожжены, для чего использовано 940 куб. саженей дров, на которые потратили 5636 рублей и 25 копеек, а на оплату работ крестьян ушло 11 669 рублей. Это не считая умерших в Полоцком монастыре. И весь путь отступления был усеян трупами. Одежда легкая на французах, к русской суровой зиме не приспособлена. Согреться негде, ни одна деревенька или село не могли вместить в избы эскадрон или полк. Замерзали даже на ходу, падали. Вот с взаимовыручкой у французов плохо было, зачастую не помогали, обходили упавшего и брели дальше. Впрочем, и сил помочь не было, сами едва держались. Все награбленное в Москве имущество сначала упорно несли, потому как трофеи, позволявшие по возвращении купить надел земли или домик в городе. Но с каждой пройденной верстой ранец казался все тяжелее, и сил нести не было. Бросали ранцы, жизнь дороже. Холодно и голодно, а еще партизаны донимают – и на марше, и на отдыхе.

Перед Алексеем дилемма встала. Ждать в Москве войско Кутузова или идти следом за французами? И оккупантов пощипать, урон нанести и дождаться своего егерского полка, если он еще не разбит. Но было беспокойство. Полковник запросто мог посчитать его дезертиром. Где ты был целый месяц? Арестует и отдаст под трибунал. Суды по военным преступлениям скорые и жесткие. Расстрел грозит. А у него свидетелем только Матвей. Ежели погибнет, лучше полковнику на глаза не попадаться, как и егерям, – дезертиров ни в одной армии не любят. Вот и веди после этого партизанскую войну. Урон французам изрядный нанес, но где доказательства? Может, церковь сгорела, потому что солдаты допьяна напились и факел обронили на иконостас? Перед полковником неудобно, он Алексея уважал, в звании и должности повысил. В полку завистники были, они у каждого успешного человека есть. Ленивые и безынициативные, но ревнивые к чужим успехам в каждом коллективе найдутся – школьном, трудовом, военном. Обычно это люди, умом не богатые, не понимающие, что надо в деле себя проявить, а не в разговорах, заслужить уважение товарищей. Тогда и карьера пойдет, и звание, и жалование.

После некоторых раздумий решил идти за французами. Даже не столько за ними, сколько параллельными дорогами. И причин было несколько. Во-первых, сам себе начальник, высматривает у противника уязвимые места и бьет. Во-вторых, не хотелось расставаться с Матвеем. Свыклись за месяц, убедился в надежности архангелогородца. Если Алексей в полк вернется, Матвею путь только в ополчение. Да и самому вольница нравилась. И все же подспудно давило опасение: как примут его в полку? Обвинят в том, что оставил егерей в самый тяжелый момент? За шкуру свою испугался? Не было допрежь такой ситуации, хотя Алексей в серьезных передрягах был.

Наполеон довольно быстро бросил армию, оставив ее на маршалов и генералов. Сам же с гвардией добрался до Парижа уже 7 декабря. Чтобы «сохранить лицо», и генералам, и высшему свету в Париже говорил, что к весне соберет новую армию, с которой вернется в Россию и возьмет Санкт-Петербург, пленив русского царя. Однако полководцу, фактически потерявшему огромную армию, уже не верили. Новость о поражении на всех подействовала как ушат холодной воды. Да и пожелай Наполеон собрать армию, у него не получилось бы. Большая часть мужчин, способных держать оружие, была рекрутирована и сейчас замерзала на необъятных российских просторах. Во Франции, Италии, Пруссии остались мужчины пожилого возраста, юнцы и инвалиды. С возвращением Наполеона из России начался закат его прежде блистательной карьеры.

Насколько знал из истории Алексей, армия в обозах везла награбленное имущество, в том числе огромные ценности из Кремля, храмов Москвы. Кое-что успели переплавить в слитки, некоторые особо ценные изделия везли целиком. Было бы полезно проследить. Известный факт: во Францию ценности не прибыли. Стало быть, укрыты в тайнике где-то по пути. И было бы здорово, если бы Алексей их обнаружил или указал тайник, что равнозначно.

Однако следовало позаботиться о теплой одежде. Мерзли не только французы, но и Алексей с Матвеем. У крестьян ни взять, ни купить нечего. Где прошли отступающие французы, там ни провизии нет, ни теплых вещей. Французы отбирали даже женские вещи – шали, полушубки, натягивали на себя. Нелепо и смешно, но солдатам было наплевать, их задача – выбраться живьем из этой ужасной, холодной, голодной и злой России. Многие клялись, что ни за какие коврижки сюда ни ногой и детям закажут, если повезет выжить.

Как ни хотелось, но пришлось уйти в сторону, где не прошла отступающая армия. В селе удалось купить подержанный овчинный полушубок для Матвея и тулуп для Алексея. А еще теплые носки и валенки. На Алексее были солдатские французские туфли, подошва тонкая, промокают, и ноги в них нещадно мерзнут. Еще бы шапки добыть, да не удалось. А уже и снег срывался, ручьи тонким льдом покрылись. Повезло, что купили сала, ржаного хлеба. В холода сало не позволяет замерзнуть и сытость дает.

Снова повернули на юг. На дорогах зримые следы отступления чужой армии. Брошенные ранцы, кивера, патронные сумки. Все, что мешало идти или было тяжелым, бросали. Даже телеги с награбленным добром на обочинах стояли. Лошадям их тянуть по снегу тяжело. Садились верхом и ехали – экономя силы. А бывало, и съедали. Забивали, разделывали, варили в котлах, делили. И мясо, и отвар, хоть и без овощей. Но горячий, что для замерзающих ценно.

Временами Алексей с Матвеем шли буквально по пятам арьергарда, видели их в полуверсте. И полки, бригады перемешались, уже не было крепкого порядка. Одно слово – сброд!

Арьергард втянулся в какой-то город. У крестьянина из крайней избы узнали – Верея. Напросились переночевать на сеновале. Французы старались занять избы и дома в центре, более плотно квартировать.

Ночью Алексея толкнул в бок Матвей:

– Слышь, друг! Вроде движение на улице.

Зашуршали по сену к слуховому оконцу. В самом деле, по улице люди идут, много, не один десяток. Под луной поблескивают железные части оружия. Непонятно – кто? Обычно французы по ночам не передвигаются. В темное время суток нападения партизан наиболее вероятны. С каждым днем оккупации стихийно создавались все новые отряды. Иной раз во главе становились офицеры из разбитых под Бородино или Тарутино частей. А иногда и такие, как Василина. Женщина создала отряд из подростков и женщин, поскольку мужики в армию ушли, в ополчение. За неимением оружия использовали косы и цепы. Остро наточенная коса не хуже сабли отрезает головы, а цеп – подобие дубины, крушит черепа. И отряд Василины насчитывал несколько десятков человек.