– Поднимите его, – распорядился Алексей.

Егеря подняли офицера. Судя по униформе и эполетам – майор. Офицеры в чине до капитана включительно относились к обер-офицерам, у них эполеты на левом плече с бахромой, на правом не имели. Штаб-офицеры, от майора до полковника, на обоих эполетах имели бахрому. Майор обычно занимал должность заместителя командира полка, командир полка – уже полковник. Офицеры пехоты и артиллерии имели на шитой цепочке железную бляху с указанием номера полка. Долог путь в армии до полковника.

Из рядового – гренадера, фузилера или вольтижера – до первого унтер-офицерского звания «капрал» следует шесть лет беспорочной службы. До первого офицерского звания – су-лейтенант – еще четыре года, до капитана – еще восемь лет выслуги. Правда, во время войны чинопроизводство ускорялось из-за массовых потерь.

– Представьтесь, господин майор! – предложил Алексей.

Майор не понял, зато хозяйка перевела.

– Пьер Мишель де Элуа.

О как! Приставка «де» к фамилии означала дворянское звание – маркиз, барон и далее. Стало быть, благородных кровей пленник.

– Вы взяты мной в плен, если вас интересует, кто я, то извольте – прапорщик Терехин, егерский полк.

Хозяйка перевела, француз кивнул.

Пленного вывели из дома. Один из егерей по распоряжению Алексея оседлал и вывел коня. Оставлять его в конюшне нельзя, это след и улика. Хозяйка, поняв, что русские собрались уходить, заступила дорогу:

– Ради всего святого, заберите мадмуазель!

– Если она вам не дочь, то кто же?

– Квартирантка! Офицер платит, она квартирует уже три месяца.

А ведь действительно. Майора начнут искать, девушка сразу укажет на хозяйку, дескать, русским помогала. Это нехорошо. Девушку егеря вынесли, хоть она и дергалась, усадили в седло. Зайцев взял лошадь под уздцы. Так и пошли в сторону русских позиций. Впереди Зайцев, за ним лошадь с девушкой, следом пленный майор. Замыкал шествие Алексей. Показалось, что шли долго. Хорошо, что на небе ни облачка и полнолуние, довольно светло. Остановил их караул пехотного полка. Разобрались быстро, проследовали в свой полк. Пленного и девушку сдали на гауптвахту, чтобы не сбежали. Коня – в полковую конюшню, завтра оформят в штабе трофеи, и извольте денежку получить. Конь верховой, строевой, приличной стати, как заметил Алексей. Он хоть и не кавалерист, а в лошадях понимал. Все же служба катафрактом даром не пропала.

На часах уже четыре часа ночи было, когда спать улегся. Показалось, только глаза закрыл, а уже полковой трубач побудку дает. И звук трубы противный, как у будильника в его время. Только умылся, побрился – все же офицер, надо выглядеть подобающе, хоть и война, – как вестовой от командира полка прибыл.

– Господин прапорщик! Полковник Алексеев в штаб просят явиться.

– Передай: иду немедля!

Да как же немедля, если сапоги почистить надо. Денщиком не обзавелся, каждый солдат в полку на счету, в боевых подразделениях нехватка. Для сапог суконка была, блеск навел быстро – и в штаб. А там уже допрос пленного с переводчиком. Павел Яковлевич как кадровый офицер, служивший в Москве, французским языком владел. Но надо вести протокол, писарь французскому не обучен, как и Алексей.

– Важную птицу вы пленили, Алексей Иванович! Интересное сообщение от него поступило: дивизионный генерал Жан-Батист Дюмонсо квартирует недалеко от своего штаба, и охрана невелика – всего четыре человека.

– Вы к чему клоните, Павел Яковлевич? И генерала в плен взять? Насколько я знаю, он в корпусе Сен-Сира. Это как палкой в пчелиный улей тыкать.

На лице полковника тень разочарования. За пленного майора от штаба армии благодарность будет, а за дивизионного генерала либо орден, либо повышение по службе. Но и Алексей не всесилен, такой же смертный. Французов коалиция разобьет по-любому, он это из истории твердо знал. Алексею и прошедшей бессонной ночи хватило. Не каждый же день подвиги совершать, как Гераклу.

Почему-то вспомнились слова из «Песни оловянного солдатика»:

Вернулся с егерями без потерь, так не факт, что ежедневно судьбу вновь испытывать надо, она дама капризная, может отвернуться. Он и так, как стойкий оловянный солдатик, лез во все передряги, но удивительным образом ему везло. Многие офицеры не рисковали, не выбирались лишний раз к неприятельским позициям, обходили артиллерийские батареи французов стороной, но все равно погибали либо получали тяжелые ранения, становились инвалидами. Потому егеря полка шли за Алексеем без колебаний. Почти всегда возвращались с группой Алексея без потерь. На войне удачливость много значит. Объяснить ее невозможно, но она была, Алексей сам убеждался многократно. А кто-то отсиживался в тылу, штабах, выбирался поближе к врагу вынужденно, раз в год, сопровождая высокое начальство, и получал осколочные ранения в живот.

Алексей иногда раздумывал над своим везением. Была версия, что везет, потому что он из другого времени. Но почему тогда при вылазках в чужой тыл возвращались все лазутчики его группы? Вот это уже не поддавалось никаким объяснениям.

Алексей посидел еще немного в штабе, послушал майора через переводчика. Непонятно. Против Наполеона ополчилась вся Европа, в коалиции союзников самые сильные армии, а майор говорит, что французы верят в победу и что поражения лишь временные, случайные. Все же моральный настрой войска много значит, как и вера в главнокомандующего. Численного превосходства не имеет ни одна сторона, и чашу весов может склонить даже мелочь.

О расстановке сил майор рассказал много, показал на карте. Но о планах Бонапарта он ничего не знал. В планы были посвящены лишь маршалы Наполеона, с ними он советовался. Но их у Бонапарта было всего три десятка, и пленить их не было никакой возможности. Маршалы командовали корпусами, крупными воинскими соединениями. И охраны там – как у бродячего пса блох.

Уже и ушел из штаба полка Алексей, а мысль о дивизионном генерале Жане-Батисте Дюмонсо его не покидает. Так задумался, что прошел мимо капитана Кочкина, не поприветствовав. По уставу младшему по званию или должности положено первым приветствовать. Кочкин тронул Алексея за рукав:

– Господин прапорщик, с вами все в порядке? Говорят, вы ночью с егерями ходили к французам и даже офицера пленили?

– Так и есть. Простите, не поприветствовал. Не выспался, ночь бессонная выдалась, волнительная.

– Охотно прощаю. Расскажете потом в офицерском собрании?

– Если будет на то воля господ офицеров. Ничего особо интересного.

– Излишняя скромность украшает, но не приносит дивидендов, Алексей Иванович.

– Да откуда им быть? У меня ни земли, ни поместья, одним жалованием живу.

– В полку половина таких офицеров. Да разумно делают: написали прошение полковому казначею. Кто десять, а кто и двадцать процентов от жалования в казне оставляет. А по возвращении в Россию-матушку все их и получат. Можно домик в Москве или Санкт-Петербурге прикупить либо поместье где-нибудь под Тверью или Рязанью.

– Ужель столько набежит?

В возможности столько накопить Алексей сомневался. Не так велико жалование, больше риска на войне.

– Алексей Иванович! Нешто из трофейных обозов ничего не перепало? Или вот я сам свидетель, как захваченное оружие и коней в казну сдавали. За них же деньги положены. Не краденое, по́том и кровью добыто. Копеечка к копеечке – и офицеру к отставке по выслуге лет небольшой уютный домик в красивом месте – роща, озеро.

– Господин капитан, да вы реалист и романтик в одном лице! Не подозревал.

– А много ли вы знаете об офицерах? Вы все чаще с подчиненными – обучаете, наставляете. Боюсь, не оценят.

– Вернутся живыми домой, осознают, кому обязаны.

Разошлись. Копить Алексей не собирался. Он осознавал, что через какое-то время вновь вернется в двадцать первый век, в свою квартиру в Москве, к жене, и забрать с собой нечто уникальное, ценное из французских трофеев не получится.

А вообще недоволен он был, как и большинство офицеров, указами императора. То 12 декабря 1812 года император объявил всем полякам, воевавшим в войске Наполеона, амнистию. Как же так? Поляки проявили себя самыми жестокими. И пленных русских, сложивших оружие, убивали, и женщин на улицах. Дома в Москве жгли, и равных им в грабежах Кремля и богатых усадеб московских не было. И трофеи успели почти все в целости вывезти. Стоило за Неман перебраться – и поляк уже дома.

А еще офицеры прекрасно знали о том, что Кутузов был против заграничного похода русского войска. «Дома и стены помогают», – говаривал он. Так и случилось. Потери русских войск составили около 300 тысяч человек. Причем мужчин здоровых, молодых. Сколько семей не создано, сколько детишек не народилось! А еще многие солдаты дезертировали. Как увидели жизнь немцев да французов, так к отечеству остыли. Нанимались батрачить к немцам и французам – у тех тоже мужиков трудоспособного возраста война выбила. Оставшись на время, деньжат сбить, женились. Потому появились французы с фамилией Иванофф либо с производной от русской.

Масштабы дезертирства велики. По разным оценкам, от двенадцати до сорока тысяч солдат. Хотя официально подали докладные о пяти тысячах. Так и это много – полк с лишком, когда иной раз такое количество могло решить исход боя на поле сражения.

Видимо, засела в мозгу у Алексея мысль о дивизионном генерале. В плен взять – сильно рискованно, как бы свою голову не потерять. А вот убить – можно попробовать. Чем штуцер хорош, так это дальним и точным боем. Выбрать удобную позицию, обязательно предусмотреть отход. Лучше всего коня в укрытие. Выстрелить издали, на коня – и ходу. Риск, конечно, есть, как всегда на войне. Так ведь и генерал – не простой фузилер. Наполеон своих генералов и маршалов назначал сам, не за подхалимаж или происхождение знатное, а по заслугам. Иначе бы не одержал столько побед. И каждый из назначенных знал, кому обязан возвышением, и старался выиграть сражение на доверенном участке. Солдата заменить не всегда просто – нужен физически здоровый парень, которого обучить надобно. А генерала вырастить долго: через все ступени карьерной лестницы пройти должен, себя проявить. Потому потеря даже одного – серьезный ущерб. Ближе к сумеркам взял Алексей на конюшне коня и выехал. Можно сказать – на рекогносцировку. Оценить местность, подобрать удобную позицию. И продуктов с собой не брал, но при оружии. На войне без боевого железа никак невозможно.